Викинг поудобнее устроил Эмму на взбитом изголовье.
— Так в чем же заключается твой недуг, Эмма? Девушка бессвязно забормотала.
— Ты тряслась как в падучей, — подала голос Сезинанда. — Люди решат, что в тебя вселился бес. Думаю, следует кликнуть преподобного Франкона.
— О нет!..
Эмма вздрогнула. Именно этого она и боялась, зная, как поступают с бесноватыми. Им вгоняют иглы под ногти, ищут на теле сатанинские отметины, и те, которые сочтут таковыми, прижигают каленым железом. В аббатстве Гилария покойный-отец Ирминон всегда возражал против таких средств, и несчастных попросту изгоняли. Однако здесь, в Руане, все по-иному.
— О нет, Сезинанда! Умоляю тебя, не говори ничего его преподобию: Я вовсе не бесноватая!
Пожалуй, не будь она столь слаба, она бы закричала. В глазах Эммы стоял ужас, она беспрерывно твердила:
— Я не ведьма, не бесноватая. Я… — она сделала глубокий вдох. — Я тяжело больна. И, наверное, умираю…
Она произнесла это совершенно безучастно. Бран, глядя на нее, кивнул:
— Я тоже так думаю. Сезинанда охнула и перекрестилась.
— Когда ты начала беспричинно хворать, — заговорил наконец Бран, — я заподозрил, что тебя кто-то попытался опоить или отравить. Я велел пробовать все, что ты ела. Но потом решил, что дело не в этом. Тут нечисто, и я велел осмотреть твой покой, не уведомляя тебя об этом. Ничего подозрительного, однако, не обнаружилось. Может быть, порча? — думал я. Но здесь все окроплено святой водой, на крыше — громовой знак, над притолокой — ветка омелы, на окнах — кресты. Я охранял тебя на свой манер. Однако и это ничего не дало. Единственное, о чем стоило бы задуматься, — ты захворала вскоре после визита Белой Ведьмы.
— Снэфрид? — слабо вскрикнула Эмма. — Но ведь она больше не появлялась!
— Ведьме достаточно одного раза, чтобы оставить свой след, — мрачно проговорил Бран, теребя косицы бороды. — Я с самого начала заподозрил, что приезжала она неспроста. Кто, как не она, убил Ригунту во время гона? Эта женщина задалась целью погубить тебя, а ведь именно мне Ролло поручил охранять тебя…
Эмма невольно перекрестилась. Скорее всего Бран прав.
— Мне страшно… — прошептала она. Он кивнул.
— Не тебе одной. Даже самые отчаянные из людей Ролло опасаются ее. Но не сам Ролло. Поэтому я и хотел бы, чтобы он пришел сюда и увидел, что с тобой происходит. Он один имеет власть над Снэфрид и мог бы уберечь тебя от злых чар.
— О нет, нет!.. Не надо Ролло. Я не хочу!..
Как бы ни была слаба Эмма, ее все же пугала мысль, что конунг увидит ее столь изможденной и подурневшей. Что станется тогда с восхищенным блеском в его глазах?
Брану, однако, было не до этого. Он сказал:
— Дело в том, что Ролло уже довольно давно сообщили, что ты тяжело больна, но он не поверил ни единому слову. Он счел, что ты хитришь и притворяешься, чтобы он не отправил тебя в Байе.
Эмма опустила ресницы и вздохнула. В ее сердце не было сейчас даже отголосков былых волнений. Только грусть, словно остывшая зола.
— К тому же, я полагаю, было бы ошибкой сообщить Ролло о моих подозрениях в отношении Белой Ведьмы. Его это только разгневает. Ведь и старый Ботольф, и Атли, и прочие ярлы не раз намекали, что со Снэфрид дело нечисто. Но он не желает ничего слушать об этом. Не придаст он значения и моим словам. Он никогда не поверит, что его подруга не что иное, как отродье тролля.
Он внимательно вгляделся в изможденное лицо девушки. Сезинанда всхлипывала у двери. Наконец она проговорила сквозь слезы:
— Что же делать, Бран? А вдруг преподобный Франкон все-таки сможет помочь и окажется, что это всего-навсего хворь, которая передалась от Атли?
— Да сохранят ее боги от этого, — нахмурился викинг и склонился к Эмме. — Вот что я думаю. Тебе не-можется именно в этом покое. Но чары не могли бы действовать, если бы здесь не было чего-то, что проникло сквозь обереги. Не касалась ли Снэфрид тебя при встрече, не оставила ли тебе какой-то колдовской знак, не чертила ли при тебе какие-то руны? Эмма покачала головой.
— Нет. Однако она подарила мне вот это.
И она коснулась блеснувшего кровью креста. Бран потер лоб. Сезинанда сказала:
— Этого не может быть! Крест изгоняет темные силы, а не притягивает их. К тому же мы с Эммой окропили его святой водой в соборе.
Не будь Бран лишь отчасти христианином, он бы усомнился. Но в душе он оставался все тем же язычником и порой после мессы направлялся в капище норманнских богов, чтобы жертвой привлечь их внимание к себе. Поэтому он сказал:
— Это красивая вещица, Эмма. Но неразумно было принимать подарки от дьяволицы.
Он потянул к себе украшение так, что цепочка лопнула. Крестик еще хранил тепло тела девушки, но Брану показалось, что он жжет ему ладонь.
— Ты вполне сможешь обойтись без него. Посмотрим, что из этого выйдет.
— Но ведь это символ веры… — начала было Эмма, и Сезинанда согласно закивала.
— Все, что сказано о женском неразумии, — истинная правда, — нетерпеливо перебил их викинг. — Хорошо, если бы заклятие и в самом деле заключалось в этой безделушке. А теперь — отдохни. Выглядишь ты, право, неважно. Тебе необходимо поспать.
— Нет, только не это, — ужаснулась девушка, вспомнив ночные видения. Но спустя мгновение обратилась к Сезинанде:
— Пожалуй, я съела бы что-нибудь.
Бран и Сезинанда переглянулись. В последние дни Эмма не могла проглотить ни крошки. И то, что она почувствовала голод, — добрый знак.
Но когда Сезинанда с чашкой кислого молока и медовым пирожком вновь поднялась к Эмме, та уже сладко спала. Женщина поставила еду на ларь и какое-то время глядела на спящую, а затем бросилась в храм и вскоре возвратилась, ведя за собой монахов. Они принялись расхаживать по опочивальне, хлеща по стенам веточками освященного самшита и громко, нараспев, читая «Отче наш» и «Богородицу».
Эмма спала так крепко, что не слышала ничего. И это обеспокоило бы Сезинанду, если бы она внезапно не заметила, что на ее губах играет слабая улыбка. Она вздохнула с облегчением и отправилась искать мужа.
Брана она обнаружила в кузнице.
— Ты проявил мудрость, муж мой, но будешь еще мудрее, если как можно скорее найдешь способ избавиться от мерзкой безделушки.
У нее не хватило духу назвать подарок Снэфрид крестом.
Бран кивнул и указал на потемневший комок металла, сплющенный молотом кузнеца:
— Сегодня я сам отправлюсь за город, чтобы утопить его в болоте. Не хочу поручать этого никому, ибо люди слабы и могут позариться на проклятый металл. И тогда он станет словно кольцо оборотня Андвари…
Эмма проснулась под благовест колоколов, звавших к заутрене. На дворе было еще темно, но она чувствовала себя гораздо лучше и с удовольствием съела все оставленное Сезинандой, ничуть не заботясь, что пирожок успел зачерстветь, а молоко совсем свернулось. После этого она разбудила спавшего у порога мальчика-прислужника, велев ему позвать Сезинанду, чтобы вместе с нею отправиться в храм.
— Не лучший из дней ты выбрала для посещения службы, — заметила Сезинанда, застегивая ремни обуви девушки. — Сегодня в город явятся прокаженные, не хотелось бы повстречаться с этими людьми, оставленными Богом.
— Ты стала настоящей женщиной викинга, — усмехнулась Эмма. — Боишься проказы, как норманны. Однако я уже решила, что мне следует возблагодарить Бога за то, что я чувствую себя настолько лучше.
— И хорошо бы еще и моего мужа, — проворчала Сезинанда, расчесывая костяным гребнем волосы Эммы.
Глядя на отражение в зеркале, девушка невольно поражалась контрасту. Румяная, пышущая здоровьем Сезинанда и она, Эмма, исхудавшая, болезненно-бледная, с темными кругами у глаз. «Ролло Нормандский даже не поверил, что я занемогла», — с горечью подумала она, и эта мысль отозвалась в ней болью. Сердце ее вновь стало чутким. Она явно возвращалась к жизни.
Когда они вышли на ступени, Сезинанда на минуту задержала Эмму, мрачно кивнув туда, где вереницей двигались явившиеся на службу прокаженные — в темных одеяниях, с приколотым на груди алым лоскутом в форме сердца. Доносилось глухое постукивание колотушек. Их не охраняли, но и без того было ясно, что, допусти они хоть крохотное отступление от заведенного порядка, их постигнет немедленная смерть. Даже нищие, сгрудившиеся на паперти, посторонились, пока вереница несчастных исчезала в низком арочном проеме входа со стороны аббатства. Однако Эмме было не до больных. Придерживая у горла складки широкого покрывала, она вглядывалась в уже начинавшие светлеть кресты на шпилях собора, вдыхала запах теплого хлеба, долетавший из пекарни, с наслаждением внимала крикам петухов. Она была еще так слаба, что вынуждена была опереться на руку подруги, но в глубине ее существа уже очнулась жадная тяга к жизни. Мир был так прекрасен, и она еще не была готова покинуть его. У нее было странное чувство, словно долгие месяцы она провела в душной тьме и теперь наконец вырвалась к свету и воздуху.