― Лера…
― Цыц. Я не договорила, ― шумит на меня, выставив палец вперед. ― Мне даже захотелось оказаться на твоем месте. К тому же…на ваших лицах сквозила первобытная страсть, которую не каждый сможет испытать. Вы двигались неосознанно, под действием наркотического меда, пелены в глазах. И ты говоришь, «хорошо»?
― Да, хорошо, ― повторяю снова, сдерживая себя от смеха. Господи, эта женщина умеет из ничего сделать проблему года.
― Тебе надо лечиться, ― ставит диагноз и серьезно глядит на меня. ― У тебя не все дома.
― Да брось. Успокойся. Мы всего лишь танцевали…
― И чуть не поцеловались за клубом, ― лукаво поддевает она, а я смущенно опускаю глаза. Затем ее лицо снова обретает думающее выражение. ― Он реально горяч, Азалия. Тебе надо было остаться.
― Нет, не надо было.
Уголки губ опадают. Отхожу в сторону, опираюсь спиной об камень здания, возвращаясь в свои думы, из-за которых так подорвалось продолжение. Все могло выйти иначе.
― Почему же? ― Лерка прислоняется также к стене рядом со мной и поднимает голову к небу.
― Боязнь быть отвергнутой из-за своего положения. Плюс ко всему этому, у меня не было бы времени строить отношения.
― И это причины?
― Это пазлы. За счет них и собирается моя жизнь. Я никуда не выхожу, если это не магазин, ярмарка. Ни с кем не общаюсь. Живу в кафе, вставая в пять утра и заканчивая смену в восемь вечера.
― Все же никогда не стоит пробовать что-то новое. Такими темпами ты вовсе потеряешь осязание действительности.
― Знаю, ― прикрываю глаза и откидываю голову назад, ― но и нагружать своими дилеммами других, стараться разрываться в двух направлениях, забыть о том, как хотелось бы мне прожить, ― не мое.
― Ну и дура же ты, подруга. Чем больше ты начинаешь бояться внешних источников, тем сильнее деградируется самоуверенность. Подумай сама, ты же будешь считать себя в глазах других низшим существом…
― А если уже так? ― сурово говорю, повернув к ней голову. Ей не знакомо чувство безысходности. Она не пахала 24/7, не драила полы и стены в кафе, не готовила надоедливую выпечку, не хотела себя пристрелить от одной мысли, что никому ты не нужен. Она ничего этого не постигала. И уж точно не понимает всей сущности полного отрешения от мира сего. ― Я решила взять ответственность на себя будучи ребенком, забить на все и помочь умершему отцу окупить кафе. Но за всем этим стояли проблемы хуже работы: замкнутость, не принятие себя, давление, стресс, одиночество. Они давили на меня, психологически травмировали.
Подруга плотно сжимает губы, прекрасно осознавая, как все обстоит на самом деле за занавесом моих натянутых улыбок. Я любила свою обязанность, любила заниматься тем, что родной человек считал родимым делом. Готовила выпечку изо дня в день, дни перетекали в недели, недели в месяцы, а там уже прошло восемь лет.
В тот роковой день я лишилась ни сколько отца, сколько саму себя. Стала безликой. Утратила энтузиазм и предел своих мечтаний. Многое собиралась воплотить, когда стану взрослой, хотя я уже не знаю, чего хочу и жду от судьбы.
― Азалия, ты всегда можешь оспорить свой выбор, ― выдыхает рыжая бестия, придвигаясь ко мне, давая увидеть в ее взгляде сожаление и печаль. ― Никогда ничего не бывает утерянным. Я всегда с тобой, поддержу тебя и помогу. Впусти ты в себя частичку светлого, попробуй отпустить иллюзии.
― Все не так просто, Лер. Я пыталась. Много раз. ― Ладонями закрываю лицо и устало его тру, стирая остатки пьяного состояния. Желудок ноюще урчит, немного сбивая тоску. ― Давай посмотрим, как судьба решит. Вероятно, впереди меня ждет кое-что интереснее…
― Ненавижу твой мазохизм, ― бурчит и неожиданно обнимает, утягивая нас в крепких дружеских объятьях. Целую ее в волосы, приобнимаю за плечи и наслаждаюсь тишиной города. ― Что-то ты погрустнела, как только мы ушли. Может, я останусь у тебя сегодня? ― предлагает, мягко поглаживая по спине.
― Со мной все хорошо. Немного накатил вихрь в голове, сейчас я готова упасть в кровать от усталости. Еще мама…
Я замолкаю, как только улавливаю стонущие звуки. Что такое? Прислушиваюсь, не понимая, то ли показалось, то ли доносится чей-то приглушенный вопль.