В качестве доказательств предоставляет журнал звонков, тычет ему в лицо смартфоном.
― А ты не боишься, что и его могут взять за распространение наркотиков? ― излишне напыщенно выдает, показывает за спину, сузив один глаз.
Что?
Нахмуриваюсь, в основном недовольствуясь информацией, получаемой изо дня в день, гляжу на светловолосого парня и не узнаю в нем прежнюю красочность. Черными, с расширенными зрачками посматривает скованно, растеряно, боясь во мне увидеть разочарование. Оно уже там давно поселилось, с тех пор, как допустил все это!
― Поверь, сестра, я ничего не распространял! Я не такой! У меня нет наркотиков! ― орет, как огалделый, и прикрывается от кулака. Мычит, ворочаясь на земле, но мне нисколько не жалко за увиденное. Может, так вставят обратно мозги. ― Лучше уходи отсюда, пожалуйста…
― Мне плевать, что он делал! Отпустите его, и никто не попадет в полицейский участок, ― выступаю вперед, решительно заявляя. Рука подруги ложится на мое плечо, смягчая напор.
Как меня уже все достало! Достало это кафе, хозяйство по дому, помощь маме, вытягивание брата из говна. Когда уже я смогу почувствовать легкость от предстоящего отдыха? Даже сейчас что-то мне помешало продолжать не вспоминать о проблемах, выкинуть их на помойку, окунуться в беспамятство и плавать в воде веселья. А как приду домой, тогда будет позволено тяжести вновь облокотиться об мою спину. Но нет, все решилось куда наоборот. По его вине.
― Мало кому нужны неприятности. Вам уж точно. Отпустите и проваливайте, уроды!
― Должок ты будешь выплачивать, сучка? ― огрызается, брызгая своими слюнями. Сжимаю от накатывающей ярости руки в кулаки. ― Ты не представляешь, сколько этот шакал задолжал нам. Да всей черной лиги! Придурок должен выплатить миллион рублей!
Сдерживаюсь от желания ухватиться за голову. Боже.
― Миллион… ― шевелю губами.
― Миллион! Не знаю как, но ваша семейка должна нам куча бабла. Если не выплатите в срок, вас будет ждать худшее, чем то, как вы на данный момент живете. Это все ― ягодки. Вас предупреждают! А так, ― приподнимает руки, выставляет ладони вперед в знак мира, ― мы не тронем его больше. Но будем о себе напоминать.
Уголок рта приподнимается в дьявольской усмешке.
Чутка расслабляюсь, но не даю спуска.
Разворачивается и направляется обратно к своим людям, засунув руки в карманы потрепанных штанов. Перенаправляю все напряжение в мышцах, кровь течет по жилам с бешенной скоростью, трепеща меня взорвать.
― А ты, ублюдок, живи. Пока. Не выплатишь долг, твоим родным людям в первую очередь будет капец. Понял? ― размахивается и ударяет в лицо брату.
Кривлюсь, не пытаясь отвернуться. Кровь из его носа новым потоком полилась, раскрашивая лицо и траву алой жидкостью смерти. Приспешники пинают поочередно брата, только потом решаются пойти отсюда прочь. Спасибо и на таком добром слове.
Долго не упускаю из виду их спины, вальяжно идущие по окраине города. Выглядят, как хозяева своего района. Тени исчезают за одним из поворотов переулка, тогда позволяю себе огрызнуться нравоучительным, агрессивным, мрачным взглядом в Аарона Родионова!
― Ли… ― полушепотом изрекает и осекается.
Меня могли называть так только самые близкие люди. Аарон сам придумал такое сокращение моего имени еще в детстве, когда мы долго валялись в полях на траве, перекатывающее волнами ветра, глядели в небо, выискивая в облаках очертания знакомых вещей, и ни о чем не думали. Нам было по-ребячески уморительно, комфортно друг с другом, никто не отвлекал и давал возможность фантазировать. И в одной истории говорилось про расцвет княжеств, когда три древних духа создали баланс между обычными людьми и существами, происхождения которых считали даром Матушки Вселенной.
Была среди них одна воительница Лили, духом крепче камня, сердцем мечтательнее разума. Она отказалась от многого, что предлагали ей родители: любовь, семью, купечество взамен на почет, уважение, место при дворе, служба. Ибо не имела она тяги к делам, не требующие острого запала, ударившего в самую голову и поражающего, как опасный вирус. Во всех сражениях Лили описывали стойкой, вероломной, проницательной, чуткой женщиной-воительницей, которую сломать было не так легко. Но мало кто видел, что происходило в сердце женщины, когда оставалась одна. Время текло неумолимо, просеивать пустоту становилось тягостно, а сердце бунтовало в попытке зажить по-другому, впустить мягкость. А бремя вытесняло любые просветы на что-то помимо своего долга, обязательства, поэтому женщина все тщательнее пряталась за маской коварства и холодности. Никто не должен был знать о чувствительных точках воителя, дабы избежать поражения, за которое поплатишься насмешками. Но она просчиталась… Точно уже не припомню, как именно пал воин, но скажу одно, ее подвели собственные чувства.