Голоса доносились где-то дальше, словно зазывали и в то же время гипнотизировали звенящими звуками песни.
Вижу я тот же сон:
Вместе на земле с тобой вдвоем
Рассвет встречаем новый.
Тянут, и песня сменяется недолгим мычанием, припевая мелодию. Выставляю руки вперед, помогая себе прочистить путь из зарослей, которые с ног до головы прячут в своих камышах.
Это сон, а пока
Вижу в небесах я облака –
И я скучаю снова
Они все явственнее слышатся. Мелодичность отрезвляет и пьянит одновременно, отчего забываешь, кому ты принадлежишь. Кто твой творец и твой контроль.
По тебе мой любимый.
Если б только смогли мы
Преступить эту грань с тобой,
Но мир земной
Далеко.******
Пальцами подцепляю ветки и отвожу их в сторону, открывая вид на песчаный берег, среди которого один большой камень, а на нем расположились три морские девы, расчесывая друг другу волосы (только первой и второй). Кожа у них бела, как мел, волосы седы, как сажа, до поясницы, одеты они в легкие белые сорочки, словно только что поднялись с постели и тут же побежали к окраине реки. Все они молоды, красивы и стройны. Пальчики со стриженными ногтями держат расческу, проводя ею по всей длине потускневших волос, глаза прикрыты, седые ресницы подрагивают от движений.
Мертвецы. Та, у кого в целом нет румянца на щеках, видимо, старшая из них.
Они снова впускаются в пение.
Пользуюсь моментом и выхожу из ветхих растений, крадучись медленно и без шума. Как бы не говорили об их безвредности, они могут забавляться людьми их доверчивостью. Утонувшие, некрещеные и умершие незамужними легко умеют давить на простодушие.
Нотка «до» второй октавы оглушает на несколько секунд, но и придает риск ― улизнуть от них, как птица. Стихают и повторяют очередной припев. Обхожу все шумные предметы природы. Другой край побережья совсем близок, что повышает во мне оптимизм и оттесняет испуг. И как только я делаю шаг, ветка под ботинком громко хрустит. Дерьмо, дерьмо!
Три русалки затихают. Откладывают гребешки, поправляют волосы, но не спешат поворачиваться. Ноги деревенеют, испарина выступает на позвоночнике. Поворачиваюсь к ним, готовясь по случаю защищать свой внутренний мир.
― Что же ты, человек, не захотела вместе с нами спеть? ― повернувшись ко мне, хищно блеснула взглядом крайняя, ближе ко мне. За ней с якобы неохотой обернулись другие. ― У нас есть еще одно место для тебя. Присоединяйся!
― Манька, не видишь, пугаешь бедную девицу. ― Средняя окинула меня с отвращением. ― Что же ты тут забыла, воительница? Не коль заплутала малек?
― Я… ― В горле пересохло.
Вдохнула полной грудью. Камень не дал пропустить воздух.
― Вода мне шепчет, что у них здесь проходят смотровые игры, ― заговорщически выдавила та, что Манька.
― Ох, эти красавчики снова дурачаться с пиявками. Лучше бы к нам пришли, мы бы их развеселили, как следует, ― плутовато выговорила ее сестрица, не обращая на меня внимание. С присущей ей плавностью русалки перекинула волосы на другое плечо.
Одна старшая была непроницаема и явно не желая разговаривать с человеком.
― Ни мышц, ни ума, ни русалочной тусклости. Какие-то треугольники на голове. Посейдон мой, замарашка какая-то, вряд ли на нее посмотрят без привередливости.
― Согласна. ― Кивнула та и глянула на меня исподлобья. ― Как тебя величать?
Их диалектика отточена не нашим временем.
Взяла себя в руки, смочила губы, запихивая трусость в самый дальний угол. Это не бес или упырь, или того хуже аспид. Нужно всего-навсего найти с ними язык, а еще лучше ― спросить дорогу.
― Подскажите, как долго мне еще идти до окончания этой реки?
Русалки между собой перегляделись.
― Если мы тебе скажем, что нам за это будет?
― А если мы не захотим говорить тебе?
В один голос задали две девы два разных вопроса. Я встала в ступор. Это заметила старшая: спустила белесые ступни на песок, привстала, поправляя сорочку, которая ничего не скрывала от созерцания аппетитности ее фигуры, и громко величественным тоном ответила мне: