Сразу же, как усадил на кушетку, он с хмурым выражением испарился вместе с Денисом, который узнал кое-что о произошедшем, при этом убедившись в моей безопасности. Меня это поколебало, так как никогда я еще не чувствовала столь крепкую заботу (скорее это напоминало обязанность, раз он нашел меня) по отношению к себе и уж тем более со стороны мужского пола.
Конечно, меня куда больше интересовало, что же выяснилось по делу, но не стала замарачивать голову... Нет, не так. Не стала мусорить простоты извилин мозга. Я смирилась с магией, существами, моей придворной будущей жизни, скрупулезными знатью и высочествами, но точно не с тем, через что мне пришлось сегодня пройти. И что в итоге получилось.
Демьян помог мне. Он был рядом в трудную минуту.
С этой мыслью я просидела в медицинском, пока мне обрабатывали раны и латали при помощи магии порезы. Когти того упыря сильно задели боковину, хотя не столь «не совместимо с жизнью». А когда мне поднесли вату, смоченную водкой, к щеке, только тогда прощупала боль. Мою брань еще надолго запомнят целительницы. Покончив с издевательством, мне прописали какую-то мазь, посоветовали немедленно принять душ и пойти отдыхать. Можно было, конечно, и более ненавязчиво акцентировать запах пота. Но я послушалась их советов...
Голова коснулась подушки через полчаса, и тяжесть сосредоточилась на всех участках тела. Я больше не могла пошевелить пальцами, сдвинуться с места и уже точно поднять голову. Звуки вокруг стали недосягаемыми. Под ухо что-то прожужжала Сюзи, когда глаза у меня закрылись, и я провалилась в сон.
Я снова бегу на шепот женщины, чей голос не дает мне контролировать себя. Знакомый коридор, ободки, лакированный пол, сундуки, зеркала, ампели*, вьющиеся ростки лиан, незажженные в этот раз канделябры и темнота, съедающая светлость помещения. На мне то же самое платье легкого шелка, под которым ничего нет, ноги босы, а волосы пропускают через себя морское завывание. Где-то поблизости есть море.
Вбегаю в тот же округленный зал с пропускающими через трещины лучами и останавливаюсь около позолоченного зеркала, где не отражаюсь я и где время для жизни пустота. Тяну руку, что-то темное хватает меня и утаскивает за собой в освещенное пекло.
Королевский трон, красный ковер, камень, зима за окном, портреты, среди которых я нахожу...саму себя. Я моргаю. Потом еще раз. Этого просто не может быть. В прошлый мой визит здесь точно не висел среди многих королев в два раза больше рама с холстом, на котором маслянистыми мазками изобразили переливы золотистой кожи молодой девушки. То бишь меня.
Подхожу ближе.
Ладони вспотели, меня пробрало мелкой дрожью от двоякости видевшейся ситуации. Кто это? Почему я похожа на нее? Или она на меня?
Внизу на винтажной раме выгравированы золотистой каймой имя девушки. Я прищуриваюсь.
― Мария Персникова-Астровская, ― читаю с трудом и снова поднимаю взгляд на очертания моей внешности.
Марию изобразили величественной и гордой женщиной, умеющей смотреть страху без оглядки назад. Это заметно по излишней выразительности глаз, к которым добавляется сухость от опущенных уголков губ. Голова приподнята, руки, облаченные в белые атласные перчатки, друг на друге поверх строго мятно-зеленого платья с ажуром на груди, рукавах и поясе. Этакое совершенство деликатности. Помимо прочего угадывается настроение, ― за всеми слоями масла королева не теряет голову от богатой жизни, наоборот, делает все возможное, чтобы существовало будущее для ее народа. Она чтит альтруизм, любовь, верность и, главное, благость. Эгоизму, жадности, тьме, соперничеству нет места среди них.
Я ― это она. Она ― это я.
Раздается удар. Под ногами дрожит пол.
Я по инерции делаю шаги назад, так как знаю, где произойдет обрушение. Пол встает на дыбы, оседает; стены ломаются, а потолок сыпется, не задевая меня.
Поднимаю глаза на портрет.
Другие уже давно полетели в небытие и только небольшой кусок подрагивает от скорейшего обвала. Меня не интересует суета вокруг, я теряюсь во взгляде вдруг оживших глаз Марии. Она живет в картине и смотрит настолько проникновенно, что я теряюсь, забываю, кто я.