Успокоительный чай и постельный режим не помогли ни в этот день, ни на следующий, когда меня навестил Владимир.
Сердце, как бывало прежде, не замерло, не пропустило удара. Пленительный облик Волка больше не трогал меня, не волновал, не заставлял таять и мечтать. А жаль. Жаль взамен наполненности получить пустоту. Как так? Разве любовь проходит в один миг? Как отрезало. Даже неинтересно вспоминать все, что было прежде между нами.
Владимир пах лимонами. Некогда притягательный для меня аромат стал вдруг невыносим.
– Малыш, я так рад, – начал он говорить, окидывая потрепанную невесту беглым взглядом.
– Чему? – осталась я равнодушна к тому факту, что выгляжу в его глазах сейчас далеко не красоткой.
– Как же, – слегка растерялся Владимир от моего пренебрежения. Привык видеть обожание и влюбленность, а тут встретила его не так. – Ты жива осталась. Я боялся потерять тебя в той бойне.
Он сел в кресло и ласковым жестом дотронулся до моей неповрежденной правой кисти, где на безымянном пальчике поблескивало камушками подаренное им кольцо.
– Если боялся, почему убежал? – не покалывало кожу приятными импульсами, как бывало прежде от его прикосновений.
– Ясмин, прости. Я просто не увидел тебя и побежал вместе со всеми, – гладил он мою ладошку.
– Меня девочка спасла, ровесница моя или младше даже. Беловолосая такая, явно зимой родилась, – не могла позабыть я разорванное надвое тело Кристины. – Она погибла, а ее кровь на мне осталась.
– Не думай об этом, малыш. А то так и до сумасшествия себя довести можно, – нашел Волк оправдание моей холодности.
– Мама тоже считает, что я умом тронулась, – попыталась улыбнуться, но ничего не вышло. Улыбаться я разучилась.
– Она просто беспокоится о тебе. Как и я, – поднялся он с кресла. – Вижу, ты устала. Не буду надоедать. Завтра зайду, – пообещал Владимир.
А назавтра мне стало хуже. К обостренному обонянию, громким звукам извне, шепотам и шорохам в голове прибавились весьма мучительные провалы в сознании. Меня будто вырубало, выбрасывало из внешнего мира. Выныривала я из подобных провалов с криками и, ничего не помня. После таких прогулок в никуда, тело трясло, дышалось тяжело, густые волосы цвета сосновых шишек слипались от пота, незабудковая радужка глаз темнела.
Доктор качал головой, родители плакали, Владимир глядел с сожалением.
Через три недели меня поместили в больницу для умалишенных.
Я пролежала там всю осень, долгих три месяца, измученная самой собой и лекарствами, которые не помогали.
Как-то на пороге одноместной палаты появился Владимир. Я по запаху определила. Глаз не открывала, притворилась спящей. Не было желания ни видеть его, ни говорить с ним. В моем нынешнем состоянии не составило уловить быстротечную эмоцию радости бывшего жениха. Он готовился к тяжелому разговору и порадовался, что разговора можно избежать. Волк подкрался к моей кровати и с максимальной осторожностью стянул с моего безымянного пальца колечко с россыпью камушков.
Я не препятствовала ему и разлепила ресницы лишь после того, как он ушел.
На исходе осени невольно стала свидетельницей разговора между родителями и главным доктором больницы. Невольно, потому что закрытая дверь не являлась теперь препятствием моему слуху.
– Нет никакой надежды? – бесцветно спрашивал отец.
– Абсолютно никакой, – отвечал врач. – На разум вашей дочери не воздействует лечение. Нет даже крохотного улучшения. Более того, она испытывает боль физическую. Нам не удалось определить природу этой боли. Ее организм выглядит здоровым, но тело болит. Ее мучают частые головные боли, возможно, она отдается во все части тела.
– И как долго она сможет прожить в подобном состоянии? – уточнила мать, менее чувствительная к своему чаду, нежели отец.
– Трудно сказать. Год. Три года. А может и лет двадцать.
– Двадцать лет! – воскликнула мама так громко, что я могла бы ее услышать обычным слухом. Видимо, папа или доктор подумали о том же и, наверное, подали какой-то условный знак, потому что далее она перешла на шепот. – Нам придется двадцать лет оплачивать бесполезное лечение и одноместную палату? Клайт, наша сумасшедшая дочь разорит нас.
– Но что же нам делать, Тамарис? – могла представить я, как печальны сейчас глаза моего отца.
– Есть выход, – нашлось предложение у доктора. – Искусственная смерть. Законам не запрещено, когда речь идет о безнадежных случаях. Думаю, вы поступите мудро, приняв именно такое решение. Избавите девочку от страданий, а себя от расходов.
Мои родители согласились.
Мне было горестно от их согласия, но в то же время впервые за три месяца я чувствовала себя счастливой. Это же счастье – быть избавленной от подобного существования.