— Да, мы ведь друзья.
На последнем слове язык споткнулся, не желая лгать. Но этому телу хозяйка я, и не какому-то языку выдавать мои секреты.
— Друзья… И почему ты вечно рушишь то, что я так отчаянно пытаюсь спасти?
— Что?
В груди лавовым камнем заворочалась надежда. Но я тут же мысленно прикрикнула на себя, боясь обмануться.
— Ничего. Иди спать. Поздно.
— Доброй ночи, — сказала, захлопывая дверь.
Уже поздно. Надо спать. А завтра… Завтра будет новый день. Но что Стас имел в виду, произнося эти странные слова?
Глава 32. Юлька
Холод. Он пронизывает меня насквозь. Тело трясет, руки и ноги не слушаются.
Я не понимаю, что происходит, и где нахожусь. Все вокруг темное, пустое, как будто зависла в каком-то пространстве, где нет ни звуков, ни тепла, ни людей. Только это бесконечное ничто.
И вдруг — свет. Вспышка, слепящая и резкая, прорезала тьму. Затем — голоса. Крики. Звуки машин. Все сливается в один сплошной шум.
А я медленно растворяюсь в этом хаосе.
Чай остыл. Опять. Пальцы крутят в руках кружку, но пить не хочется.
Сижу на подоконнике, закутавшись в плед и смотрю, как встает солнце. Ночь проползла так быстро, что я и забыла о времени. Просто сидела, глядела в окно и бесконечно меняла чай в кружке — один остывал, другой занимал его место. И так по кругу. Как будто это хоть немного могло согреть.
В комнате тепло, но внутри — мороз. Будто холод пробрался до самого сердца и остался там жить.
Иногда вспоминается больница. Неохотно. Но мозг настойчиво показывает мне картинки: белый потолок, тишина, запах антисептика, писк аппаратов.
Шуршание халата, обеспокоенный взгляд.
— Слышите меня?
Слышу. До сих пор.
А потом — лица. Сначала смазанные, потом — четче.
Мама. Она сидела рядом, перепуганная и растрепанная.
— Милая, не пугай нас больше так, ладно? — шептала она и гладила меня по волосам, как в детстве. Словно пыталась своей теплой ладонью стереть весь прошедший ужас.
За спиной маячила Агатка — в черной косухе и с таким видом, будто вот-вот набросится на кого-то из медперсонала. Или на Костика. Сочувствую им.
— Как ты вообще додумалась выскочить посреди трассы в такую погоду? — пробормотала она, но мама бросила на нее взгляд, и Агатка осеклась.
Потом пришла Мишка.
Я увидела ее в дверях и сразу захотела провалиться под палату, исчезнуть, стереть себе память. Темные круги под ее голубыми глазами стали еще заметнее, взгляд — потухший, уставший.
— Ну ты и дала, — сказала она, не заходя внутрь. Голос был хриплый, будто от недосыпа. — Я полгорода на уши поставила ради тебя, между прочим.
Я отвела взгляд, изучая угол одеяла. Это же Мишка! Моя Мишка! Но почему так неловко?
— Нашлась, блин. Почти труп. Молодец! И Костик твой тоже.
Она сделала шаг, сжала ручку пакета так, что побелели костяшки. Голос грубоватый, но под ним — страх. Узнаю свою подругу.
— Ты чего молчишь?
— Просто…устала. Спать хочу, — пробормотала я, снова отводя от нее взгляд.
Молчание повисло между нами. Я с величайшим интересом разглядывала белоснежный потолок.
Наконец Мишка коротко вздохнула и положила на прикроватную тумбочку пакет.
— Ладно. Отдыхай тогда. Вот мандарины — ты любишь. Но если еще раз решишь поиграть в ледышку у обочины — хотя бы предупреди заранее. Понятно?
Ее глаза грозно уставились на меня. Понятно. Она постояла пару секунд, как будто ждала, что что-то отвечу. Но я только закрыла глаза и сделала вид, будто засыпаю.
Только дверь за ней хлопнула, как стало пусто. Так пусто, что захотелось завыть. Но я молчала. Как всегда.
Когда меня наконец выписали, никто об этом не знал. Ни мама, ни Агатка, ни тем более Мишка. Захотелось тишины, просто забиться в норку и побыть одной. Без всяких обнимашек, без вопросов, без упреков, от которых уже скручивает желудок. Сама знаю, что дура.
Дорога до дома была короткой и странной. Знакомые с детства улицы казались какими-то чужеродными. Тротуар блестел от недавнего дождя, прохожие торопились по своим делам, никто не смотрел в мою сторону. Словно меня вообще не существует.