На лестничной площадке перед дверью стояла Танька. Выглядела она значительно лучше: ресницы густо накрашены, в руках — сигарета. Заметив меня, она оживилась.
— Ой, Юль, привет, — затараторила она. — Ты где была? Я звоню, звоню в квартиру — и никого.
Я, игнорируя вопрос, начала шарить в карманах в поисках ключей. Благо не положила их в чемодан, который остался в машине Костика.
— К тебе, кстати, парень какой-то приходил. Молодой такой, ухоженный. Цветы оставил. Спрашивал, где ты. Я сказала — не знаю. Ну ты же не сообщила мне, что куда-то поедешь. Это твой хахаль или кто?
Рука, сжимающая ключи, замерла. Я обернулась к соседке. Он махнула рукой в сторону своей квартиры.
— Заходи — заберешь. Заодно чайку выпьем, давно не виделись же. Расскажешь, где была.
Я, прочистив горло, тихо спросила:
— Цветы…Бордовые розы?
Она изумленно округлила глаза и закивала:
— Да! Красивые такие, пышные. А ты откуда…
— Оставь себе.
Повернулась, вставила ключ в замок. Щелчок.
Танька так и осталась стоять с приоткрытым ртом и сигаретой в руках, о которой, похоже, забыла.
А я просто вошла внутрь и тихо закрыла дверь. Без благодарности и прощания. Потому что не было ни сил, ни желания.
Так прошло дня три. А может, и четыре. Я уже ни в чем не уверена. Все смешалось — день, ночь, вечная тишина и чай, который все равно не пью. За окном серость — небо, дома, лица людей. Вроде лето, а ощущение, будто недоношенная зима.
Я кинула взгляд на телефон, который безмолвно лежал неподалеку. Мой айфон погиб смертью храбрых тогда, на трассе. Пришлось доставать старенький, с разбитым экраном, но, главное, работающий. Он надрывался первые сутки, потом уже отключила звук и положила экраном вниз.
Звонили все — мама, Агатка, Мишка, даже Костик. И чего ему надо от меня? Он ожидает, что я покаюсь в своих грехах и все станет как прежде? Нет уж.
Ни с кем не хочу говорить. Не потому что злюсь. Просто страшно. Открою рот — и все хлынет. Боль, злость, стыд, бессилие. Все это странное месиво, в котором сама разобраться не могу. А как объяснить другим, если даже себе не могу? А, может, и не надо никому ничего объяснять. Вдруг все решили, что я в порядке. Или наоборот — что у меня поехала кукуха. И в том, и в другом есть что-то невыносимое.
Я смотрю в окно, продолжая сжимать холодную кружку. Серые облака вдруг впервые за эти дни рассеялись, и небо начало наливаться голубизной. Чистой, яркой. Прямо как в том сне. Те глаза.
Голубые.
Не такие, как у Костика — хищные, цепкие. А светлые. Теплые, веселые. С золотистыми искорками.
Что-то внутри щелкает. Рука расслабляется. Кружка падает со звоном, окатывая меня холодным чаем. Но мне уже все равно. Я бросаюсь, царапая ступни осколками, к столу. Хватаю какую-то тетрадку и ручку. Начинаю рисовать быстро, сбивчиво, не думая. Линии получаются кривыми, пальцы дрожат, но мне все равно.
Круг. Второй. Зрачок. Радужка. Я пытаюсь синей ручкой передать тот оттенок, ту голубизну. Но чернила не те. Нужен голубой. Яркий, как сегодняшнее небо. С переливами. Но красок нет — я же не художник.
Мчусь в ванную. Вытаскиваю косметичку, высыпаю все в раковину. Вот она — палетка. Затертая до дыр, но нужный оттенок все еще цел.
Беру кисть для век и начинаю накладывать цвет поверх чернил. Смазывается, но выходит. В глазах появляется жизнь. Я добавляю светлый блик в уголке зрачка. Слишком ровно. Провожу пальцем, чуть смазывая. Так натуральнее, по-настоящему. Поверх золотистые тени. Немного, чтобы был отблеск. Как в том сне. И вот — они смотрят на меня с листа. Те самые глаза.
Я сижу, затаив дыхание. Руки дрожат, но не от холода. Это другое. Что-то во мне проснулось. Что-то, чего не чувствовала давно. Не знаю, сколько так, замерев, смотрела на рисунок. Может, минуту. Может, час.
Я не рисовала с тех пор, как выпустилась из художки. Не брала в руки ничего, кроме карандаша для глаз и ручки. Не позволяла себе. Считала, что не могу.
Но я смогла. И хочу повторить. Хочу рисовать. Жить. Видеть. Пусть внутри все еще мерзнет. Но чувствую, что и этого пока достаточно.