— Дверь вынесем, — пожала я плечами и вдруг, неожиданно для самой себя, спросила: — А где ты платье взяла? Я думала, суровые женщины платьица не носят.
— Что ж, думать тоже надо уметь, не всем дано, — хмыкнула Гата, и мы засмеялись. Вопрос так и остался без ответа.
Дальше шли молча. Я с каким-то трепетом и внутренним восхищением разглядывала подростков, которые самовыражались, как могли. Во времена моего детства со всех сторон слышалось: “Я — последняя буква в алфавите”, “ Бочка в каждой затычке”, “А что скажут другие”. И только безоговорочная любовь и поддержка папы позволили отстоять право на свободу быть собой. Такой, как есть: не любить платья, красить волосы во все цвета радуги, не оканчивать высший, не работать в найме, не иметь ни мужа, ни детей в двадцать семь. Другим моим сверстникам так не повезло. Выделяться из общей массы для них — непозволительная роскошь. Хорошо, что сейчас подросткам проще оставаться собой. Как вон той девчонке в винтажном кружевном платье, что прогуливается по площади так, будто ждет, что перед ней вот-вот остановится карета с прекрасным принцем. Или как пареньку, который нацепил клоунский красный нос и бесплатно показывает малышам фокусы. Или группе ребят с длинными волосами и подкрашенными глазами. Да раньше бы их побили тут же, за углом, и за длинные волосы, и за накрашенные глаза, и за проколотые уши. А теперь ничего — парни проходят мимо, девки — строят глазки. А впереди — целая жизнь.
— Ми-и-и-ш!
— А?
Гата встала прямо передо мной и, дождавшись, когда я в уткнусь в нее, не успев затормозить, легонько встряхнула:
— Я уже несколько минут стараюсь тебя дозваться. Спишь на ходу, что ли?
— Наслаждаюсь. Как думаешь, я была бы хорошей мамой?
— Что?
— Что?
Серьезно, что я только что сморозила? Мамой? Гата потрясенно уставилась на меня и, кажется, потеряла дар речи. Все друзья давным давно знают, что никакой мамой быть я не планирую. И пусть моя давно давила на жалость и требовала внуков, я всегда только отшучивалась. Мамами должны становиться взрослые, а у меня до сих пор шило в жопе и ветер в голове.
— Забудь, сама не поняла, что наплела.
Гата несколько раз открыла и закрыла рот, а потом, не найдя слов, махнула рукой и сказала:
— Почти пришли. Хватит по сторона глазеть.
— Угум.
Дальше думать о произошедшем не вышло. Стоило завернуть за угол, и мы оказались в цветущем дворе.
— Привет, вы к Юльке?
На лавочке у подъезда, подогнув под себя левую ногу, курила Юлькина соседка. Почти каждый раз, когда мы сталкивались на улице или в подъезде, соседка нещадно дымила. Вот и сейчас тонкие пальчики с облезшим маникюром крепко держали сигарету. Облезлый дворовый кот выглядывал из-за кустов и, как зачарованный, следил за сигаретой взглядом. Я открыла рот, чтобы ответить, и смачно чихнула. Ненавижу сигаретный дым.
— Да, к Юле. А ты как поняла?
— Да уж не первый раз тебя тут вижу. Но вряд ли вас там ждут.
Гата, которая уже потянулась к домофону, вдруг заинтересованно обернулась.
— И почему же?
— Хахаль к ней пришел.
— Хахаль? — подведенные глаза хищно сузились.
— Да, напыщенный такой, прилизанный весь. Вот такой букетище притаранил, — соседка широко развела руки в сторону. С кончика сигареты осыпался пепел.
— Вот и хорошо, — Гата предвкушающе потерла ладони и так оскалилась, что стало понятно — Костику не жить. — Открой дверь, — кивнула она соседке, отходя на шаг от подъезда.
— Нет!
Мой голос, осипший от сигаретного дыма, прозвучал еле слышно. Поэтому я рванула вперед и, схватив Гату за руку, резко дернула ее на себя. Гата в недоумении обернулась.
— Пусть Юлька сама с ним разберется.
— Да она же слюни по нему пускала!
— Пускала. Она, конечно, наивная и влюбчивая, но не идиотка же. Такого даже она ему не простит. Дай ей возможность самой решить свои проблемы.
— Но…
— А мы ему как-нибудь еще подгадим.
— Заполним от его имени анкету на “Давай поженимся”? — съехидничала Гата, пока Юлькина соседка переводила с нее на меня и обратно изумленный взгляд.