— Чего? — одновременно выдали обе.
По интонации было сложно определить, кто больше в шоке — Мишка или Агатка.
— Ты совсем поехала? — Агатка обессиленно откинулась на подушки, как будто я сообщила, что ухожу в монастырь. — В Питер? Одна?!
— Не, ну я, конечно, знала, что ты у нас девочка с нежной кукушечкой, — продолжила за ней Мишка. — Но если ты решила — я с тобой. Морально.
— Ага, — кивнула, откусывая кусочек. Печенье, к счастью, в окаменелость не превратилось — хрустнуло, как надо. Ну или слишком оголодала за последние дни. — Билет почти куплен. Чемодан собран, надо только забрать его у Костика…
— Так. Погоди. — Агатка прищурила глаза. — А вот это твое “может навсегда”, которое ляпнула Костику…?
Я хмыкнула.
— Да это я так, чтобы быстрее свалил. Драма ради драмы.
— Ты гений! — выдохнула Агатка, хлопая по коленке. — Сумасшедшая. Но гений.
— В Питер, значит… — тихо проговорила Мишка и уставилась куда-то в угол. — Слушай, а может, тебе там реально понравится? Воздух, мосты, дворцы, люди другие. Ты ж так об этом мечтала.
Я ошарашенно взглянула на подругу. Ее взгляд был грустным, пальцы вцепились в кружку так, что костяшки побелели. Она боится, что я не вернусь?
А ведь и правда — что меня тут держит? Работаю на себя, маму и сестру всегда можно навестить… Но Мишка.
Как же я без нее?
И как она — без меня?
В груди что-то сжалось. Захотелось подойти и просто — обнять. Без слов, без шуток, без отговорок. Просто так.
Мы с ней совсем разные. Она — огонь, я — вода. Она рвется в бой, я отступаю в тень. Но, как ни крути, мы связаны — не узлом, не клятвой, а ниточками, тонкими и крепкими. Одну потяни — вторая откликнется.
— Посмотрим, — чуть запнувшись, тихо произнесла я. — Мне просто надо побыть одной. С самой собой.
Мишка, все так же глядя в угол, кивнула. Мы замолчали.
— Ну все! — бодро сказала Агатка, вскакивая с дивана, и хлопнула в ладоши. — Хватит киснуть. Такое событие надо отпраздновать.
— Какое еще событие? — вскинулась я, с подозрением покосившись на нее.
— Ты наконец-то решила жить, Юль. Не драматизировать, не страдать по всяким долбоящерам — а жить! Это что, не повод?
Она развела руки и подняла голову, будто ожидая аплодисментов.
— А значит… мы идем в бар.
— Сейчас? — Я скептически приподняла бровь. — Агат, это вы выглядите так, будто сошли с обложки журнала “Vogue”, а я, к сожалению, похожа на печальную версию “до” из рекламы клиники пластической хирургии.
Мишка, чуть склонив голову вбок, задумчиво осмотрела меня:
— Ну…есть такое. Вид у тебя немного апокалипсический. Но это поправимо.
— Не болит? — осторожно спросила Агатка.
Я мотнула головой.
— Нет, больше не болит.
Ни ссадины, ни все остальное. И это радует.
— Ну тогда хватай ноги в руки и марш в ванную. Будем делать из тебя красотку.
Я тяжело поднялась с кресла и пробубнила, проходя мимо:
— Буду надеяться, что “красотка” у тебя не значит: в черном, в шипах и с фиолетовыми тенями до бровей.
— Не боись. Красота любит покорных, — зловеще произнесла Агатка, растянув фиолетовые губы в улыбке.
Я уже почти дошла до ванной, когда позади раздался голос Мишки.
— Эй… Юль!
Голос не веселый, а, скорее, наоборот — серьезный.
Я обернулась.
Мишка стояла у моего рабочего стола, держа в руках тетрадку. Ту самую. С глазами.
— Это…ты? — голос у нее был неуверенный, словно боялась услышать “нет”.
Я кивнула.
— Да. Сегодня утром. До всего этого. Как-то само вышло.
Мишка еще секунду смотрела на рисунок. Потом — на меня.
— Ты ж не рисовала с художки…
Я слабо улыбнулась.
— Ну…когда-то же надо начинать сначала.
Но внутри все гудело. Мне хотелось вырвать тетрадь из рук подруги, спрятать, чтобы никто ее не видел. Казалось, будто она затронула что-то личное. То, что не нужно знать даже Мишке.
— А чем ты рисовала, не могу понять? — сказала Мишка, все еще держа тетрадь в руках.