— Малая, веток пока на костер натаскай.
За ветками пришлось подняться выше, на холм. Там, открытая всем ветрам, радостно раскинула руки и заорала, зная, что никто не услышит и не осудит. Рядом сорвалась с места испуганная чайка. Проводила ее взглядом и начала собирать палки.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Криса. “Крошка, ты слишком долго не выходишь на связь. Как насчет связывания и горячего воска на твоей восхитительной коже? Мои простыни соскучились по тебе…” — прочитала я и… Набрала в ответ всего одно предложение. “Прости, Стас Кристовский, но нам больше не по пути”. Отправила, добавила контакт в черный список и счастливо выдохнула. Теперь правда все. Теперь только мой Шепелев и больше никаких мужиков.
Уже сидя у костра с термосом и сосисками на шампурах, опустила голову Стасу на плечо и прикрыла глаза. От него пахло морем и ветром. От Стаса всегда пахло морем и ветром. И свободой. Может, поэтому я его и полюбила.
— Стас, а когда ты в меня влюбился?
Голос прошелестел в такт волне, сливаясь с ней в единое звучание и становясь еле различимым. Но Стас услышал.
— Влюбился? — зачем-то переспросил он. — Не знаю, малая. Давно.
— Ну… а когда понял, что все, мой с потрохами?
Он передал мне свой шампур, забрал мою горелую сосиску и неопределенно пожал плечами.
— Лет в семнадцать, наверно. Когда ты не мне испекла пирог. А моему однокласснику. Еще и как дурочка прямо в школу его принесла.
— А он меня высмеял. Помню.
Стас откусил сосиску и усмехнулся.
— Да. Саня даже пробовать его не стал. А я стоял и злился. Готов был есть эту сгоревшую подошву с сырой начинкой и хвалить, хвалить. Лишь бы ты улыбнулась. Но ты принесла свой первый пирог не мне.
Я почти незаметно улыбнулась. Глупые мы. Что тогда, что сейчас.
— Тренировалась на других. Хотела потом тебе испечь самый вкусный. Знала, что ты съешь что угодно, чтобы меня не расстраивать. А Саня потом этим пирогом и отхватил.
— От меня.
Я прижалась сильнее с горячему боку, подставляя лицо под искры костра. Дымок относило в сторону моря, но я знала, что все равно вся одежда пропитается запахом костра и этого вечера. А тот день я помнила. Мне было четырнадцать. Восьмой класс, очередная влюбленность в старшеклассника. Узнавать его расписание и караулить под дверями кабинетов не было необходимости — я всегда знала, где Стас. А значит, и где его одноклассники. Тогда мне было не занимать решительности. Пришла, увидела, победила. Или, если переводить на мой, пришла и забрала. Агрессивное соблазнение — не отобьешься. Все равно догоню и сделаю своим. И с Саней сработало. А как тут не сдаться на милость победительнице, если тебя заставляют сначала попробовать горелый пирог, а потом, когда отказываешься, надевают его на голову?
— Кстати, — я встрепенулась, — смотри, что у меня есть.
Неохотно выпуталась из объятий и занырнула в палатку, доставая из рюкзака ту самую жестяную коробочку.
— Держи.
Стас отложил пустой шампур, поднял крышку и застыл. Я знала, почему сейчас он выглядит так, словно язык проглотил. Молчит, только пальцами перебирает содержимое коробочки, будто не веря в то, что видит. И тогда я начала комментировать происходящее.
— Это тот налобный фонарик, который ты недавно подарил. А это переводные татушки. Помнишь, мы хотели набить парные, но отец не разрешил? Я тогда долго искала и нашла подходящие для нас. Но у тебя появилась снова какая-то Катя/Маня/Туся, и я решила, что будет глупо подойти к тебе с этими татушками.
— Якорь и штурвал?
Его голос звучал еще тише, чем мой. Но я слышала каждый звук.
— Ты мой якорь. Всегда остановишь, если нужно. Спасешь. Обезопасишь. Я — штурвал. Заставлю встать и двигаться, даже если трудно просто дышать.
— Жалко, что не отдала.
— Можем сейчас перевести. Они устойчивые, на пару недель хватит.
— Давай.