Приложила картинку ему к плечу, сбегала к морю, смочила в воде влажную салфетку. Перевела штурвал. Чтобы эти пару недель быть всегда рядом. Он повторил то же самое с моим плечом.
— Моя.
Уткнулся губами мне в макушку и застыл, продолжая одной рукой перебирать вещицы в коробочке. И тогда я продолжила говорить.
— Браслет из бисера. Помнишь, подарил мне на восьмое марта?
— Помню. Пришел к маме в школу и, пока ее ждал, оказался на кружке по бисероплетению. Заставили попробовать. Тогда весь мозг сломал, пытаясь собрать узор из кружочков.
— Пробник от духов. Я когда ими впервые надушилась, ты сказал, что от меня классно пахнет. Когда их с производства сняли, полдня рыдала. А это…
— Мои школьные записки. Зачем ты вообще их хранишь?
Я посмотрела на клочки бумаги в клетку, исписанные кривым почерком. Какие-то синей пастой, какие-то — просто карандашами. Стас частенько подкидывал их мне в рюкзак на переменах и ждал, когда обнаружу. Я находила и смеялась от души над очередной частушкой или смешным рисунком.
— Смотри, — отвечать не стала, переводя его внимание на маленькую фотографию. — Какой ты был когда-то волосатый!
И правда, с фотки на меня смотрел четырнадцатилетний Шепелев. Его первая фотография на паспорт. Я тогда жутко ему завидовала. Казалось, что теперь он стал взрослым и может делать все, что захочет.
— Для тебя и сейчас отрастить могу. Надо?
Приподнялась и провела ладонью по жесткому ежику волос, наслаждаясь покалыванием.
— Не надо. Так мне тоже нравится.
Стас отложил фотографию назад в коробочку и притянул меня к себе, усаживая на колени лицом к лицу.
— Там еще видел зажигалку, велосипедный звонок, самодельную валентинку и камешек сердечком. Нет, я все могу понять, но звонок? Откуда?
Положила голову ему на плечо, наслаждаясь мягкими поглаживаниями, хриплым голосом, горячим дыханием. Треск костра и шум моря убаюкивали, заставляя растворяться в моменте. И я не могла не раскрыть всех карт.
— Мне было девять, когда ты променял меня на какую-то девчонку. Катал ее на велосипеде до школы и обратно. И ей самой покататься давал. А она радостно нажимала на него всякий раз, как видела хоть кого-то. И ты улыбался ей. Вот я и решила стырить звонок. Надеялась, что тогда она или улыбаться меньше станет, или вообще ты ей со своим велосипедом без звонка станешь не нужен.
— Малая, ты такая дурочка.
— Знаю. Просто, кажется, я всегда тебя любила.
И мое второе, такое неловкое, такое запоздалое признание окончательно сорвало тормоза. Стас уронил меня спиной на холодный песок, подумал — и перекатился, оказавшись подо мной. Огонь отбрасывал на его лицо яркие блики. В глазах сияли то ли искры, то ли отсвет редких звезд. Мне было все равно. Его руки исследовали мое тело, губы скользили по коже, вызывая мурашки и жар, что прокатывался от груди и до самого живота, взрываясь болезненно, мучительно. Превращая каждый вдох, который Стас не поймал губами, в пытку. Я изгибалась в его руках, подставляясь под умелые пальцы и поцелуи, тихо порыкивала в нетерпении, пытаясь снять с него футболку. Прижималась кожей к коже, слизывая соленый пот и задыхаясь от любви, что рвалась наружу. Потрескивал костер, волны накатывали на берег, где-то вдалеке кричали чайки. А мы плавились на остывшем берегу, вдыхая соль и ветер, выдыхая боль и обиды. И когда стало невозможно сдерживаться, Стас посмотрел мне в глаза и сказал так, будто никогда не смеялся над героями ромкомов:
— Теперь захочешь — не сбежишь. До конца жизни буду твоим якорем. Обещаю, малая.
И накрыл меня собой, вырывая из пересохших губ еле слышный то ли всхлип, то ли стон.
Глава 38. Юлька
После разговора с Мишкой в голове резко стало шумно. Не от ее слов — она, как обычно, была той еще ехидной. Скорее от того, что никак не могла определиться — что надеть и как вообще выглядеть.
Я сидела на кровати в халате, с еще влажными волосами, и смотрела на одежду, разложенную на одеяле веером. Черное платье — слишком нарядно. Еще подумает, вырядилась ради него. Свитер и джинсы — слишком просто. И совсем не для Эрмитажа. Юбка? Блузка? В висках застучало. Вот ведь раньше с этим не было проблем. Ничего не выбирала — просто надевала и шла. А теперь что? Почему я вообще так заморачиваюсь?