Матвей же мне…ну, не нравится. В смысле — не так. Не в романтическом плане. Рядом с ним не дрожат колени и не потеют ладошки. Я не жду его сообщения и звонка — знаю, что напишет. А потом еще и позвонит.
Все эти дни он будил меня с утра пораньше, чтобы вытащить куда-то — в какие-то немыслимые места, далекие от простых туристов. Так я оказалась в каких-то дворах, где стены покрыты граффити, потом за гаражами, где спрятаны арт-пространства с названиями, которые даже гугл не знает. Агатка бы оценила. Дальше у каких-то домов, стоящих на курьих ножках, где мы посидели у речки, поедая мороженое. Он показал мне Питер с крыш, куда можно пройти только своим, где просто молчали, вдыхая сырой аромат этого города. Мне кажется, именно в этот момент я научилась заново жить.
Конечно, я заставляла его водить меня по известным местам. Ну а как иначе? Я же тоже турист — мне нужны фотки у Исаакиевского и не только, а не просто разглядывание ржавых крыш домов, находясь на одной из них. Пусть это и атмосферно.
Он, конечно, морщился. Вздыхал трагично, как будто предложила сфотографироваться со всеми ряжеными Петрами Великими в городе. Бурчал под нос что-то про туристическую чуму, стоя в очереди в Казанский. Но, стоило только мне включить режим глазок котика из “Шрека”, обреченно взъерошивал и так лохматые волосы рукой и говорил, что это последний раз. Повторял он это раз пять.
И продолжал героически водить, но не по-простому: Матвей знал, в каком дворике у Исаакия продаются самые вкусные пирожки в мире, где на Невском можно спрятаться от толпы и как пройти на набережную так, чтобы обойти китайские группы.
Всегда делал вид, будто ему это все неинтересно. Но я краем глаза ловила его довольную улыбку, когда ахала от восторга или останавливалась, чтобы что-то набросать в блокноте. А он украдкой подглядывал, как рисую.
В общем, с Матвеем все иначе — просто интересно. Спокойно. Он хороший парень. Нечасто такое встречается.
И все же — я подкрасила губы красным. Все же — очень тщательно выровняла тон. Все же — перемерила три пары сережек и выбрала самые красивые. Зачем?
Наверное, просто привычка.
Я выбрала темно-зеленое платье, волосы оставила распущенными — все равно ветер.
А за окном действительно дул тот самый хваленый петербургский ветер. Небо было затянуто тучами, как и в первый день пребывания тут. Ни проблеска солнца, ни дождя — пока. Матвей сказал, что лучше постоянно носить с собой зонт. Который, впрочем, я все равно не взяла.
Накинув на плечи пиджак и сунув ноги в бежевые туфли, я выскочила за дверь.
Мы договорились встретиться у Гостинки. Матвей еще в первый день предлагал передвигаться на машине, но я сразу отрезала: Питер буду осваивать исключительно пешком. Он вздохнул в стотысячный раз, но смирился.
И вот он стоит, засунув руки в карманы, широкие плечи обтягивает синее худи, светлые волосы треплет ветер. При виде меня, он чуть присвистнул и с улыбкой произнес:
— Тебя даже и Ежкой называть теперь неудобно. Скорее, царевна из какой-нибудь сказки.
— Ага, лягушка, — буркнула я смущенно.
Руки зачем-то начали мять нежную ткань платья. Ну хотела же не наряжаться. Хотела по-простому. Ага. Удалось.
Конечно, он заметил. Как тут не заметить — такая напомаженная, выряженная, хоть на бал веди.
Неловко вышло.
— Значит, самая красивая лягушка в этом болоте, — с усмешкой сказал Матвей и протянул мне руку. — Позвольте, мадам?
— Позволяю, — пробурчала я, ухватившись за него.
По этим плиткам на каблуках — только в травмпункт. Без помощи не обойтись.
И мы не спеша пошли по улице. Людей сегодня было, как всегда, много, но я уже привыкла к этому вечному жужжанию. Это же так жизнь кипит.
— Сколько туристов… — тоскливо пробормотал Матвей.
Я хмыкнула. Началось.
— Ты сегодня один из них, — ответила ему. — Улыбайся и махай.
Он усмехнулся и с надеждой посмотрел на меня:
— Может, все-таки свернем туда, где потише?
И попытался скопировать мой жалостливый взгляд. Ага. Там, где он учился — я преподавала.
Ободряюще похлопала его по плечу и сказала:
— Терпи. Сегодня — мой маршрут, мои правила.
Тот с видом мученика кивнул и тяжело вздохнул. Но на меня это уже не действует. В первые дни мне, может, и было его жалко — теперь ни капли. Знаю, что ему это все в радость, просто играет роль страдальца.