Черт бы меня побрал! Все внутри перевернулось, стоило только увидеть эту пьяную сонную моську. Растянутый свитер, сползающий с острого левого плеча. Потертые джинсы, заляпанные краской. При мне в них холст разрисовывала — не отстирались. И надевала-то только дома, когда работать собиралась… И вот на тебе. То ли маленький бомжик, то ли девчонка, которой на все по… Параллельно. А тут два в одном. И главное ведь — это мой бомжик. С пяти лет ее знаю. И вот гляди же, танцует, пока мне крышу рвет. Душу рвет изнутри. А эта дура пьяная голову запрокидывает, задницу под чужие лапы подставляет. Никакого инстинкта самосохранения. Вот и не сдержался. Отпустило пружину. А ведь не отношения выяснять шел. Но эти мужские пальцы на ее невменяемом теле… И внутри прорвало плотину. Не знаю, чего хотел больше, защитить или самому затрахать до смерти, чтобы угомонилась уже наконец! И вот сижу теперь ночью под дождем где-то посреди трассы. Сзади — мотоцикл, впереди — обрыв и штормовое море. И заглохший мотор.
Окончательно промерзнув, вытащил мобильник и вызвал эвакуатор. Слава тем, кто придумал водонепроницаемый корпус — телефон не сдох. Через час был дома. Прямо в одежде встал под горячий душ, а потом, раздевшись, занырнул под одеяло. Спать. Все завтра, все остальное — завтра.
Но наутро легче не стало. Выдул банку пива, снова попробовал дозвониться до Мишки. “Абонент временно недоступен и не может ответить на ваш звонок”.
— Серьезно? Засунула мой номер в черный список?
Сам не заметил, как нервно смял жестяную банку. Пальцы онемели, и жестянка упала на пол. “Я не злюсь, не злюсь, не злюсь”, — мысленно уговаривал себя. Вот только я злюсь! Вот-вот, и взорвусь то ли от ярости, то ли от бессильной злобы. Ну и пусть. Лучше злиться, чем чувствовать, как тебя медленно крошит по кусочкам. Вон от сердца отвалилось, вон — от печени. Мозг вообще давно выела беспросветная тоска.
Натянул домашние штаны, и прямо так, с голым торсом, вышел во двор к турникам. Утро после вчерашнего ливня выдалось прохладным. Кожа еще в подъезде покрылась противными мурашками, но я только передернул плечами и смело шагнул на улицу.
Капли вчерашнего дождя оседали на штанинах, пробирались под кроссы, пока я по мокрой траве шагал к турникам. Влажные железяки противно пахли и скользили под пальцами, озябшее тело изредка сводило судорогой, но я снова и снова подтягивался. То на левой руке, то на правой, то на двух сразу. До изнеможения. Раз — малая меня поцеловала — вытравить. Два — сбежала и спряталась — стереть из памяти. Три — не берет трубку, плюет в душу — забить. двадцать восемь — танцует пьяная, подставляясь чужим грязным лапам — выблевать. двадцать девять — я для нее просто друг — сдохнуть. Сломаться и сдохнуть.
Рухнул в траву, когда руки перестали держать. Пот стекал по лицу, заливал глаза. Спина заныла от мелкой гальки, что впилась в кожу. А я лежал и смотрел в чистое небо, еще вчера затянутое низкими тучами. Жить. Внезапно снова захотелось жить. Пусть малая ерепенится, шляется по барам и делает вид, что мы всего лишь друзья. Хрена с два я теперь кому ее отдам. И если сама не видит очевидного — значит, придется показать. И пусть надо будет потом до конца этой гребаной жизни доказывать свою любовь, я готов. В конце концов, хватило же меня на двадцать лет верной дружбы? Значит, и на остальное хватит.
Бонусная глава. Матвей
Я не люблю шумные места. В барах же обычно много людей, которые как раз-таки и устраивают гомон, от которого в ушах начинает трещать. Но иногда проще согласиться, чем слушать Пашкины уговоры, а они у него больше похожи на невыносимый нудеж. Потому и сижу сейчас тут, напротив моего друга-оптимиста, и наблюдаю, как он хлещет крафтовое пиво с таким видом, будто в нем — все счастье мира. Или в той девушке с татуировкой на шее, что стоит неподалеку, ловя его взгляд.
— ...и представляешь, она такая: “Я вегетарианка!” — друг ржет, стуча кулаком по столу. — А я ей говорю…
Я сижу, киваю, делаю вид, что в теме. Хотя на самом деле — вовсе не здесь.
Юля. Юлька. Юла.
Смешное имя. Легкомысленное. Игривое. Загадочное. И оно ей идеально подходит.