Я тяжело опускаюсь на диван, одной рукой случайно смахиваю со стола вазу — осколки разлетелись во все стороны. Еще и мамино изделие разбил — молодец. А впрочем — плевать. Давно надо было от него избавиться.
— Предложил, значит, лучшую жизнь, а ей тут резко захотелось выпендриться, — грустно фыркнул и пнул ножку стола. — Только учти, капризничать когда-нибудь надоест, а я себя не на помойке нашел — с другой уже кувыркаться буду. Нормально тебе?
Когда были вместе — она обожала, когда я дарил розы. А теперь, видите ли, они ей больше не нравятся! Любила, когда я обнимал ее на людях — чтобы все видели, что она занята. Когда решал за нее. Любила ведь. Я это чувствовал. Наливаю еще. Стекло скользит в пальцах, как ее кожа. Прохладная, гладкая. А под ней — огонь. Она ведь вся такая: с виду паинька, а стоит прижать — просыпается соблазнительная кошка. Как она выгибалась, когда я ее трогал чуть ниже талии…
Господи. Да у нее тело, как гитара — хочется играть снова и снова. И этот ее соблазнительный смех, который до сих пор преследует меня… Как же мне хочется, как раньше, впиться в ее губы, чтобы заткнуть. Заставить ее не смеяться, а стонать то ли от боли, то ли от блаженства. До дрожи. И все было хорошо, так, как я хотел.
Но потом вылезла эта Мишка. В своем непонятном замызганном шмотье и с вечно недовольной рожей. Как моя нежная крошка может дружить с этой оборванкой? Невообразимо. Только эта капала ей на мозги: мол, я плохой дядя, а она — бедная овечка, которую надо срочно спасать из лап монстра. Какой еще монстр, о чем они вообще? Я один помогал ей стать лучше, пытался сделать ее счастливой. Я один вкладывался. А она, как только отогрелась — в бега. Смешно.
И эта ее сестра. Как там ее… Агата? Как это может быть ее сестрой? Вся в черном, будто из похорон не вылезает, в дурацких тату, вся из себя такая “нитакусечка”. Думает, что если на плече череп, то ума прибавилось.
Да, не стоило мне язвить при крошке по поводу этой ошибки природы. Но и она хороша. Начала задавать странные вопросы. За что боролась — на то и напоролась. Эти придурошные еще и машину мне испортили. А самое главное, на крошку повлияли. Сожрали ее. Медленно.
Сначала смех стал другим. Потом глаза. Потом страдания по какой-то фарфоровой безвкусной ерунде. А теперь и вовсе — чужая. Милая крошка стала ведьмой.
Я сжимаю бокал крепче. Костяшки пальцев побелели. Как бы хотелось что-то сделать — чтобы вспомнила, как все было. Как дышала в такт мне и мной. Но пока что могу только пить. И ныть.
Помню ее настоящую. В том сарафанчике, который мне так нравится. Как прижималась ко мне в каюте той яхты. Помню ее полуоткрытый ротик и круглые глаза, которые следили за каждым моим словом. А теперь — дверью в лицо. “Прощай!” Это как, вообще?
Телефон снова в моей руке. Большой палец пытается нажать голосовое. Попал.
— Крошка, ты офигела? Ты кем себя возомнила, а? Думаешь, кроме меня тебя кто-то сможет вытерпеть? Кто-то будет на руках носить? Цветы дарить? Да я из тебя человека сделал! — голос срывается на крик. — Не хочешь быть со мной? Да катись. Но не вздумай потом возвращаться.
И тишина. Слышно только мое дыхание — пьяное и рваное. Отпущу палец, и сообщение улетит. Но нет. Движение вбок. Удалить.
— Не так, — выдохнул я. — Не сейчас. Не в этом состоянии.
Встал. Пошатнулся, схватился за спинку кресла. Уперся руками в стол и уставился на бокал. И что, теперь я должен поверить, что она правда могла уйти от такого, как я? Глаза в отражении — темные, уставшие, пьяные. Давно так не нажирался. Что-то слабину дал. Отец был бы недоволен. Но я — все еще я. И я не из тех, кто сдается.
— Думаешь, ты победила? Думаешь, я отпущу? — сказал в пустоту. Слышу себя — и даже нравится, как звучит. Спокойно. Жестко. Как надо. Беру телефон. Листаю фото. Вот она — голая, чуть прикрытая одеялом, лохматая, с чашкой кофе в руках. Глядит прямо в камеру. На меня. Счастливая. Моя.
— Я все равно тебя верну. По-хорошему или как придется. Ты — моя. И всегда была моей.
Опрокидываю остатки. По-мужски. Не морщусь.
Бонусная глава. Крис
Опрокинул в себя стакан односолодового виски и расслабленно откинулся на спинку мягкого диванчика. Глянул на наручные часы — вот-вот должно начаться шоу.
Когда пару дней назад получил от Мишки странный ответ на свое сообщение — сразу сделал дозвон. Раз, второй, третий. Потом еще через несколько часов. Бесполезно. Черный список — дело такое: одно нажатие — и можешь звонить хоть до усрачки. Только толку? Вот так я, Стас Кристовский, снова оказался за бортом. Впрочем, этого следовало ожидать, когда с девушкой тебя связывают только постель, дебильные шуточки и любовь к выпивке.