— Петь будешь? — она кивнула головой в сторону сцены. Там под светодиодами уже вставал за клавиши Власов. Когда-то мы с ним неплохо ладили и даже выступали пару раз вместе.
— А чем черт не шутит, — я приподнялась и тряхнула волосами. Голубые пряди упали на глаза. — Если позовет — выйду.
— Витька! — тут же заорала Гата и следом свистнула, чтоб наверняка. Власов оторвался от клавиш. — Давай с Мишкой напару? Вашу, ну, ту самую?
Власов пожал плечами и посторонился, освобождая для меня пространство.
— Платишь за мой шикарный голос звонкой монетой и историей.
— Сначала спой, русалочка.
Та самая. Так Гата называла “Even in Death”. Мы с Власовым однажды как-то на спор с кем-то спели ее. Вернее, спела я, а он подыгрывал на клавишах. Все слушали, затаив дыхание, пока Гата не выбежала из комнаты в слезах. А когда я догнала ее, выяснила, отчего слезы. “Он погиб в семнадцать. Январь, наледь и тупой придурок, решивший, что зимняя резина под новый год — лишняя трата денег. Мама и Юлька не знают. Не говори им, ладно?” И я пообещала. И до сих пор держу слово. Не знаю, что потом рассказала она Власову, с которым тогда встречалась, но после того квартирника их отношения быстро закончились. А я стала в Гате видеть кого-то большего, чем просто мелкую сестру подруги.
— Я начинаю, а ты подхватывай, — и Власов мягко опустил пальцы на клавиши.
В воцарившейся тишине зазвучала пронзительная мелодия. Я прикрыла глаза и обхватила микрофон ладонями. Каждый раз эту песню пела я для нее. Чтобы Гата в очередной раз могла проститься с тем, с кем не успела.
Give me a reason to believe that you're gone
I see your shadow so I know they're all wrong
Moonlight on the soft brown earth
It leads me to where you lay
They took you away from me but now I'm taking you home
Я растворялась в песне. Меня сейчас не существовало. Была только лунная дорожка на коричневой влажной земле, запах смерти и отчаяния, девушка, не желающая жить без. Музыка проникала в легкие, прокатывалась мурашками по позвоночнику, вырывалась наружу с дыханием — и по новой. Я любила петь почти так же сильно, как рисовать. И теперь — пела для Гаты.
Раздался последний аккорд, и воцарилась тишина, которую прерывали только редкие хлопки.
— Спасибо, Вить, — я похлопала его по плечу, прежде чем вернуться на пол к подушкам.
Он задержал мою руку на своем плече и тихо спросил:
— Как она?
— Гатка-то? Сейчас и узнаю.
И, прихватив по пути с бара пару бокалов, направилась к Гате.
— С тебя выпивка и история, помнишь?
— Да что рассказывать…
Гата лениво перевернулась на бок, подложив руку под голову. Кто-то вышел на сцену, и снова раздалась музыка.
— Мне с заказчиками везет примерно так же, как Юльке с мужиками.
Я громко хохотнула, в спешке прижимая ладонь к губам, чтобы не прерывать чужого выступления.
— Одни маньяки?
— Одни уроды. Нет, ну ты прикинь. Заказали стену в баре расписать, обещали предоставить все материалы и оборудование, а оплата каждый день по факту. И в итоге что?
— Ни материалов, ни оплаты?
— Ну ясен пень. Даже стремянки вшивой не выдали. Ставлю, блин, шатающийся стул на такой же шатающийся стол и на цыпочках тянусь под потолок. К владельцу не пробьешься, а менеджер — упырь, каких еще поискать.
— Так чего не бросишь просто заказ? Ты как, на договоре?
— Смеешься? По знакомству халтурка досталась, какой там договор.
— Ну так тем более. Шли всех нахер, и дело с концом.
— Да как-то…
— А лучше шею себе свернуть? Тебе без договора даже лечение никто не оплатит.
Гата задумчиво пожала плечами и потянула из бокала:
— Так концепция-то интересная… Хочется задумку воплотить.
— Правильно Юлька говорит, — заметила я, собирая запутанные волосы в косу, — ты на всю голову стукнутая.
— Ой, да кто бы говорил, — фыркнула она, допивая остатки, — ладно, хватит языками чесать. Пойдем потанцуем, что ли.