— Кого там принесло? — пробурчала я.
Нехотя подняла свое тельце и направилась к двери.
— Тебе мама соленья передала, — затараторила с порога Агата, стоило мне только открыть дверь.
Я ошарашенно уставилась сначала на большой пакет, который она подпинывала в мою сторону, а затем — на нее саму. Черная косуха, блестящие темные волосы, темно-фиолетовая помада, кольцо в носу — все верно: передо мной стояла моя сестра. И что она тут забыла?
— Э-э-э-э… — почесала подбородок я. — Спасибо!
— Она сказала, чтоб банки вернула. А то, говорит, узнаешь, что такое недовольная мать с чугунной сковородкой в руках.
— Я поняла…
Повисло неловкое молчание. Агата с величайшим интересом смотрела на пакет с мамиными дарами, а я на дверь страдающей соседки напротив.
— Эм… — разорвав минутную паузу, произнесла я. — Может, зайдешь на чай?
— Ну… — Агата замялась. — Ты же занята, наверное…
Я хмыкнула:
— И чем, по-твоему? Я одинокая женщина в большой и пустой квартире.
— Опять все сводит к мужикам… — пробубнила сестра и, наконец, взглянула на меня. — Ладно, давай свой чай. И печеньки!
Я улыбнулась. Когда в десять лет мне вдруг страстно захотелось научиться печь, именно мелкая Агатка была первой, кто пробовал мои первые шедевры. Особенно неудачные. Стоило мне немного разобраться в кулинарии и начать творить что-то свое, как сестренка подсела на мое миндальное печенье. До сих пор помню эту щекастую счастливую мордашку, уплетающую их одно за другим. И что же произошло между нами?
— Что за вой бабуина у тебя за стеной? — спросила Агатка, когда зашла в квартиру, с трудом волоча за собой пакет.
— Это соседку парень бросил. Страдает.
Сестра, кинув свою тяжелую ношу в прихожей, брезгливо поморщилась.
— Что за мода пошла: страдать самим и принуждать к этому других, включая подобную какофонию.
Я решила не вступать в дискуссию и отправилась на кухню. Там включила электрический чайник и достала из шкафчика хрустальную вазочку с печеньем. Агатка, следующая за мной, протянула к ней свою тонкую руку, забитую странными символами. Отодвинув вазочку от греха подальше, я объявила:
— Так, никаких сухомяток. Жди чай.
Сестра, разочарованно засопев, отправилась осматривать квартиру. Раньше она у меня не бывала: вроде как и незачем.
— Интересная квартирка. На тебя похожа! — резюмировала сестра. — Такая же ванильная и…розовая.
Я, усмехнувшись, начала накрывать стол.
— Не розовая, а пудрового оттенка. Ты ж художник, должна знать!
Агата села за стол и, схватив печенье, заявила:
— Так и ты тоже! Забила голову всякой чепухой и талант просиживаешь зря.
Я вздохнула. Пять лет художки, лучшая в группе, наравне с Мишкой — но все это казалось таким далеким. И, как оказалось, бесполезным…
— На выпуске из художки препод мне кое-что сказал. Мол, рисую хорошо, круто работаю с цветом, формой, композиция тоже на уровне. Но, говорит, все слишком по шаблону. Без души. Сказала, что у меня нет стиля. Так хорошим художником не стать. Не таким, как Мишка и ты.
Агата, перестав жевать, смотрела на меня, широко раскрыв глаза. Об этом я никому не говорила, даже Мишке. Мне уже не так больно, как раньше. Я давно похоронила свою мечту — написать Исаакиевский собор — рядом с желанием обсудить с Петром Великим его внутреннюю политику. То есть понимаю: это невозможно.
— Да уж… — наконец произнесла сестра. — Слушай, я, конечно, знала, что ты зависима от того, что думают о тебе другие, но чтобы настолько…
Совсем не ожидала такого ответа. Мой взгляд в замешательстве уперся в Агату. Я возразила:
— Это не так!
— Ну почему! — протянула она, взяв еще одно печенье. — Твое непонятное желание найти мужчину, вполне себе объясняется давлением общества. С этим мы уже смирились. Но то, что ты бросила творчество из-за мнения какой-то старой карги — это уже клиника.
Я возмущенно засопела. Вот зачем только с ней поделилась? Теперь опять выслушивать россказни о том, как я живу не так, дышу не так, хожу не так и далее по списку.