— Агат, это нормально — стремиться к тому, чтобы стать счастливой, — попыталась объяснить я.
Она внимательно на меня посмотрела, чуть прищурив подведенные черным глаза, из-за чего их бирюза казалась еще ярче.
— А ты счастлива, Юль?
— Ну… — я замешкалась. Рука непроизвольно схватила прядь волос и начала нервно накручивать ее на тонкий палец.
Счастлива ли я? Конечно, я испытываю периодически это чувство: когда мне признаются в любви, когда дарят букеты цветов, когда слушают мою болтовню о Карибском кризисе — когда во мне нуждаются. Все люди счастливы, когда любят и любимы.
— Господи, Агат, что за глупые вопросы?
— Вот именно, “ну” — и ничего. Нужно самой быть кузнецом своего счастья, а не искать его в других людях, — заявила она.
Я фыркнула:
— Философ недоделанный, давай, ешь печенье уже. У самой-то не все гладко, а меня учишь тут.
Рука, тянувшаяся за печеньем, замерла. Лицо сестры мгновенно помрачнело. Она вскочила и бросила:
— Мне пора.
Что это с ней? Я недоуменно посмотрела на нее, пытаясь понять, что произошло.
— Подожди! Ты ж даже чай не допила. И печенье…
— Мне пора! — резко повторила Агата. — Не надо провожать.
И тонкая фигурка сестры исчезла за дверью, оставив после себя тонкий аромат “Black Opium”. Хорошо жить с родителями: можно тратить свои честно заработанные деньги на дорогие хотелки.
Визит сестры вызвал во мне неоднозначные эмоции. Это был первый раз за долгие годы, когда мы с ней нормально пообщались. Если, конечно, не считать выкрутасы Агатки в самом конце. А она, оказывается, не совсем на голову больная, пока не истерит. Может, Мишка и права насчет нее…
Раздался звук уведомления. Открыв приложение для знакомств, я увидела новое сообщение:
“Привет. Ты кажешься интересной девушкой. Не хочешь пообщаться?”
Пальцы привычным жестом нажали на аватарку отправителя, и на моем лице появилась улыбка. Вечер обещает быть занимательным.
Глава 9. Мишка
Утро добрым не бывает. Особенно если пьешь два дня без продыху. Особенно если твою подругу снова чуть не умыкнул какой-то долбоящер. Особенно если перед этим ты мысленно почти трахнула лучшего друга.
— Это не любовь, это бар бесплатный. Вино, вино, вино виновато…
Эта песня, из которой я знала только две строчки, крутилась в голове с шести утра. Пока я варила в турке кофе, который чуть не убежал. Запах, кстати, стоял обалденный. Почти вернул меня к жизни. Пока на скорую руку резала бутеры, старательно игнорируя урчащий живот. Пока листала ТикТок и думала, что делать с полинявшими прядями — снова бахнуть в синий или оставить, как есть. И, наконец, когда достала мольберт, поставила холст и начала делать эскиз.
Аккуратно, линию за линией, пока на грунтованном полотне не проступили мужские черты. Это должен был быть портрет. Мужской. Высокий лоб, нос с горбинкой, чуть раскосые глаза и тонкие губы. Вот только глаза не вышли ни на первый раз, ни на десятый.
— Японский городовой!
Отбросила карандаш в сторону и схватилась за голову. Из растрепавшегося пучка выпала голубая прядь, и я уставилась на нее отупевшим взглядом, не переставая дергать себя за волосы.
— Шепелев, ну какого хрена?
Боль не отрезвила. А с холста на меня все так же смотрели знакомые глаза. И я знала, что добавь краски — и они будут цвета стали и пепла. А вовсе не карими.
Мои терзания прервал видеозвонок. С экрана телефона смотрела мама.
— Верунчик, доброе утро, моя милая!
Ее звонкий, несмотря на возраст, голос резанул по ушам. И я почти скривилась, но успела вернуть губы на место.
— Мам, я ведь просила…
— Ты моя дочь, и я буду называть тебя тем именем, которое выбрала.
— Но…
— Не нокай. Вот родишь себе ребенка, и зови его хоть сапогом, хоть валенком.
— Я не собираюсь рожать.
— Ну еще бы.
Я опустилась на табурет и несколько раз постучала головой о столешницу. Мне двадцать семь. И все эти двадцать семь гребаных лет мать зовет меня Верунчиком. А последние восемь — яростно намекает на внуков. Меня же бесят обе эти темы.