— Ну вот, а ты сомневался. Осталась такая малость…
— И не говори, — с сарказмом бросил, скривившись в усмешке, — осталось всего-то поступить.
— Ты справишься. Всегда справляешься.
Шепелев только снова усмехнулся, потрепал меня по волосам, перегнувшись через стол. А затем наскоро опрокинул в себя почти полную кружку горячего чая и, крикнув “кто последний, тот дурак”, рванул к приставке.
К вечеру похолодало. Мы неторопливо шли по мощеным старым аллеям, пока морской ветер бросал в лицо волосы и оседающие капельки тумана. Я держала Стаса под руку, наслаждаясь теплом человеческого тела. Мне правда не хотелось его отпускать. Кажется, во мне снова проснулась девятилетняя девочка, которая желала стать для Стаса особенной. Но что может быть особенней такой долгой дружбы, что длится почти всю жизнь?
— И не лень тебе тащиться со мной? Потом ведь одному возвращаться.
— Оставь меня на ночь, и мне не придется возвращаться.
Голос серьезный, а в глазах смешинки. Знает, что не оставлю. Знаю, что нельзя. К двадцати семи во мне не осталось ни веры в сказку, ни прежней безбашенности и решительности. Сделать один микрошаг навстречу и потерять друга? Лучше два назад и ждать, пока подойдет поближе, чтобы снова назвать малой. Малой я для него всегда была, малой и останусь.
— А по мордась не ась?
— Только не веником, — он скорчил умильную рожицу и продолжил, — тонкими пальчиками, нежными поцелуями…
— Пусть Катюша тебя целует.
И замолчала. Какого черта приплела ее к разговору? Чтоб эту Катюшу и ее кексы.
— Не ревнуй меня, малая. Пусть в руках моих другая, в сердце всегда — только ты.
Шепелев отвесил шутливый поклон, бросив на меня взгляд из-под ресниц. Под светом уличных фонарей тени рисовали на лице его причудливый узор. Теперь и правда захотелось коснуться кончиками пальцев, провести по скуле, повторяя ее очертания.
— Ну и шут гороховый, — бросила я вместо этого и ускорила шаг. Пора было заканчивать с этим спектаклем.
— Стой. Да стой же ты!
Он нагнал меня и, закрыв широкой ладонью глаза, вложил что-то в руку.
— Держи. Подарок.
— Что?
На ладони лежал маленький налобный фонарик.
— На твоей улице вечно фонари не горят. А так свет всегда при тебе. И не страшно.
— Да я не из пугливых вроде, — с сомнением протянула я.
Около моего дома и правда фонари вечно выходили из строя. Но я уже привыкла шататься по темени. Боги, мне двадцать семь. Что со мной может случиться?
— Зато я пугливый. Бери. Чтобы я меньше переживал. Видишь, скоро или до инфаркта, или до седины доведешь.
Он провел ладонью по коротким волосам, среди которых не было ни одного седого. Мне хотелось что-нибудь ляпнуть в ответ, но… В груди вдруг как-то странно екнуло и потеплело. Какой Шепелев, такой и подарок. И волнуется ведь. Разве своей Катюше он хоть раз дарил что-то подобное? Вряд ли.
— Спасибо. Поможешь закрепить? — и протянула ему фонарик.
Глава 14. Юлька
— А Наташка, дочь тети Тамары, за вторым дитем пошла. Эх, как годы летят! Только недавно вы с ней под столом детское шампанское распивали под Новый год…
Мамино щебетание обдавало уши теплом и нежностью. У себя дома хорошо, но нет лучше места там, где прошло детство. Я вздохнула. Годы и правда летят. Соседская девчонка давно и счастливо замужем, детей, вон, рожает, а я…
А я двадцатисемилетняя незамужняя бездетная Юля.
Вот если бы Костик сделал мне предложение. Я — в красивом белом платье с тюльпанами в руках, а он — в шикарном костюме и с любовью в глазах. А какими красивыми были бы у нас дети! Сын — с его шоколадными глазами и моими кудряшками. А дочь…
— Дочь, ты где?
Мамин голос вырвал меня из страны грез и мечтаний.
— А? В смысле “где”? — уставилась недоуменно на маму.
— Не знаю, но точно не в этой комнате, — засмеялась она. — Я уже в пятый раз спрашиваю, как Верочка поживает? Давно не видела ее.
— Ой, мам! Да как обычно: работа, работа, Стасик Шепелев, снова работа.
Мама иронично усмехнулась: