— Юлька знакомила меня со своим очередным принцем. На яхте.
— Она же воды боится.
— Даже ты помнишь об этом. А Костик не запомнил.
И снова тишина.
— Ладно, спасибо тебе. Пойду. Вещами обменяемся завтра.
И я уже почти переступила через порог кухни, когда Стас в пару шагов пересек расстояние, разделяющее нас, и, развернув меня к себе, обхватил мое лицо ладонями.
— Ну и куда ты собралась, дурында?
— Я… это… домой.
Ком, вставший в горле, мешал говорить внятно. Все, что я сейчас могла — вцепиться пальцами в футболку Стаса, уткнуться ему в грудь и стараться не разрыдаться. Кажется, как любит повторять папка, у кого-то бачок потек. Вместе с мозгами.
— Вот дурочка, — он обнял меня сильнее, почти впечатывая в себя. И я застыла, чувствуя, как под моей щекой гулко бьется его сердце.
— Но…
— Никаких “но”! — с притворным возмущением возразил Шепелев. — Для кого я чайник кипятил, суп разогревал? Сам варил утром, между прочим!
— Куриный? С паутинкой? — всхлипнула, поднимая на него взгляд. Серые глаза смотрели открыто и без обиды. Он снова меня простил.
— С паутинкой, — улыбнулся Шепелев и щелкнул меня по носу, — пошли за стол, малая.
Засыпала я, уткнувшись носом Стасу куда-то в подмышку. Как в детстве, когда оставалась у него с ночевкой. Сейчас кажется странным, но родители никогда не переживали, обнаружив нас в одной кровати, хоть и сватали с завидным упорством. А может, надеялись, что совместный сон к чему-то да подтолкнет? Кто их знает. Я же сейчас, как и всегда, ощущала лишь бесконечное спокойствие и умиротворение. Чувствовала сквозь сон, как Стас что-то шепчет мне в макушку, согревая легким дыханием. Чувствовала, как крепко, будто защищая, обнимают меня его руки. Чувствовала, как становится тепло от его касания. И уплывала, уплывала в сон, словно покачиваясь на морских волнах.
Проснулась от грохота и звона. Подскочила, еще не успев открыть глаза, и, запутавшись в простынях, упала на пол. Локоть прострелила резкая боль.
— Да черт!
Попыталась сесть поудобнее, прижав локоть к груди и потирая его здоровой рукой. Только я могу с утра пораньше так набедокурить. А, ну еще Шепелев.
— Живая?
Он стоял в дверном проеме, вертя в пальцах крупный осколок от когда-то так любимой мной кружки. Взглянула на Шепелева исподлобья, желая съязвить. Но мозг, видимо, еще не проснулся, и слова не находились.
— А ты? Живой? — все, что смогла сказать.
— Ага. Только кружка пала смертью храбрых. Придется тебе пить кофе из кастрюли. Второй такой громадины в моем доме не найти.
— Помянем.
Сложила руки в молитвенном жесте у груди, и дернулась, заметив, что простынь успела сползти вниз, а футболка задралась почти до самых ребер, открывая любопытному взору ноги, бедра и мужские трусы.
— А тебе ничего так… — хмыкнул Стас, не отводящий взгляда со своих же трусов, — идет. Если хочешь, могу предложить еще несколько экземпляров на выбор.
— Да иди ты…
Сил смущаться не было, кидаться подушками — тоже. Живот жалобно заныл, словно не его в полночь откармливали супом.
— Помоги лучше встать.
Шепелев, закинувший через плечо осколок аккурат в мусорное ведро, одним движением оказался рядом, подхватывая меня на руки. Футболка задралась еще выше, оголяя ребра. Серые глаза хитро заблестели, и в следующее мгновение я оказалась на кровати с нависшим надо мной Стасом.
— Эй!
— Боишься?
— Чего тут бояться?
— Как чего? — и, наклонившись еще ниже, почти на ушко прошептал, обдавая горячим дыханием: — Меня, дикого и хищного тигр-р-р-а.
— Мур-мяу, — сказала куда-то в сторону, стараясь не дышать на Стаса нечищенным с утра ртом, — порычи для меня, мой тигр.
И впилась щекоткой в шепелевские бока. Вместо рыка тот издал приглушенный смех, больше похожий на хрюкание. Я заржала следом, уже забыв о том, что не чистила еще зубы.