Резко встала с дивана и принялась натягивать на тело первые попавшиеся джинсы и свитер.
— Черт с ним, со здоровым образом жизни. С такой жизнью только святой алкоголиком не станет. Мне уже поздно рыпаться.
Собрала волосы в хвост, не особо заботясь об аккуратности, и выскочила за дверь. Шла по темным улицам, чертыхалась под нос и жалела, что шепелевский фонарик так и остался лежать где-то в прихожке. Сейчас бы пригодился.
В бар зашла, как в дом родной. Сразу же подгребла к стойке и, недолго думая, заказала чего покрепче. Пока стопка сменялась стопкой, разглядывала очередь из бутылок. Прав был Костик — в алкашке я не разбиралась. Вставляет — и ладно. Брать чего подороже только ради выпендрежа? Я ж не дура, и дурой никогда не была. Вроде бы.
Сделав последний глоток, пошла к танцполу. Музыка била по ушам, а перед глазами все плыло. То ли от алкоголя в моей крови, то ли просто тело хотело расслабиться. Мне казалось, что я превращаюсь в реку — текучую, тягучую, свободную. От Юльки, от Стаса, от своих никому не нужных чувств. Биты отдавались в стопы и прошибали насквозь тело, вызывали дрожь в конечностях. И я даже не вздрогнула, когда на мою задницу опустились чьи-то холодные руки. Только выгнулась сильнее, запрокидывая голову назад, подставляя шею под чьи-то чужие губы. Но вместо поцелуя получила легкий подзатыльник. Голова затрещала от боли, и я резко распахнула глаза, стараясь удержать равновесие.
— Малая, ты совсем больная?
— Ооо… Стасик, а я тебя вижу, — ткнула пальцем в Шепелева и растянула губы в глупой, но счастливой улыбке.
— И я тебя тоже вижу, Вера Андреевна.
Стас притянул меня к себе поближе и, распихивая свободной рукой танцующих, потащил, как прицеп, к выходу.
— Эй, мистер идеальное тело, отпусти меня!
Я принялась вырываться из цепкой хватки. Мне хотелось двигаться. Танцевать. Пить и не думать, не чувствовать. Не вспоминать.
— Будешь дергаться, по жопе дам, а потом к батарее прикую! Шляется тут по ночам среди сброда всякого!
Он обернулся, и я отшатнулась. Серые глаза, обычно такие спокойные, сверкали, как грозовые молнии. Вот-вот шарахнет — и вряд ли выживешь. Четче обозначились скулы, губы сжались в тонкую нитку. И от моего плюшевого мишки не осталось ничего. Стало страшно. И я рванулась снова, упрямо вздернув подбородок.
— А чего ты командуешь?! Ты мне кто? Папа, брат, муж?!
— И правда, Мишка, кто я тебе?
Он медленно наклонился и навис надо мной. И снова — ни улыбки, ни смешинки во взгляде. Я гулко сглотнула и, кажется, начала трезветь.
— Кто я тебе? Мягкая игрушка?
Низкий голос ударил по нервам. Я отступила, чувствуя опасность и медленно накатывающее возбуждение. Облизнула пересохшие губы и выдохнула, глядя в потемневшие глаза:
— Ты мой друг.
Стас выпрямился, не сводя с меня пристального взгляда, засунул руки в карманы. Уголок его губ нервно дернулся, а потом Стас хмыкнул:
— Друг, значит.
Провел пальцами по отросшему ежику и, кивнув сам себе, повторил:
— Друг. Ну, как вам угодно, Вера Андреевна.
И, обогнув меня, стремительно вышел из бара.
Я, помедлив, кинулась следом. Но успела только заметить, как с ревом мимо проносится мотоцикл, обдавая тротуары брызгами грязной воды. Запрокинула голову, глотая слезы и капли ночного дождя. А затем громко расхохоталась и со злостью пнула мусорку. Застучали пивные банки, зашелестели пакеты, разлетаясь по тротуару. Плюхнулась прямо там, у перевернутой мусорки, на мокрый асфальт и, уткнувшись лицом в колени, заревела.
Глава 26. Юлька
— … мицелярка, крем для загара, крем от загара, купальник… — бубнила я себе под нос, складывая вещи в массивный чемодан песочного цвета.
— Набор, конечно, странноватый, не находишь?
Агатка, развалившись на моей кровати прямо в грубых ботинках, грызла зеленое яблоко. Я скользнула взглядом по пыльным отпечаткам на светлом покрывале и едва заметно поморщилась. Но промолчала. Не хотелось портить редкий момент мира между нами.
— Не знаю, к чему ты там готова, но ты явно готова. Даже к апокалипсису. — протянула она, вгрызаясь в яблоко. — Купальник, кремы… Ты вообще в курсе, куда тебя везут?