— Малая, я пойду разберусь с документами. Не теряй.
Стас чмокнул меня в макушку и отошел. А я прислушалась к тому, что говорит врач:
— … жизненно важные показатели, они приведены в норму. Санитары при помощи термоизоляционных материалов предотвратили дальнейшую потерю тепла, а также внутривенно ввели необходимый раствор. У вашей сестры умеренная степень переохлаждения, поверьте, ей ничего не грозит.
— Но она была такая… такая ледяная.
Голос Гаты опустился до еле слышного шепота. Я прижала ее к себе крепче.
— Ваша сестра сильная девочка. Ей сейчас поставят капельницу, и она будет спать. Минимум до утра. Организму надо восстановиться. Если все пройдет хорошо, то уже через пару дней мы ее выпишем.
— А можно к ней?
— Можно, но не нужно. Лучше идите домой и выспитесь, а завтра с утра придете. Часам к десяти, не раньше.
— Ну пожалуйста, доктор…
На Гату было страшно смотреть, и я подняла на врача умоляющий взгляд. Он задумчиво почесал бровь и кивнул:
— Хорошо. У вас пять минут. Людочка…
И когда к нам подошла молоденькая медсестричка, продолжил:
— Людочка вас проводит.
У двери в палату Гата неожиданно остановилась и повернулась ко мне:
— Миш, я боюсь.
— Я рядом. Не бойся. Врач же сказал, что все хорошо.
Положила руку на ручку двери и с удивлением заметила, как дрожат пальцы. Прикрыла глаза, медленно выдохнула, посчитала до пяти и повернула ручку. Дверь открылась.
Юлька лежала на высокой кровати, переодетая в больничную сухую сорочку. Желтую, в розовый цветочек. Юльке, наверно, понравится. От рядом стоящей капельницы к руке тянулся проводок. Мы подошли поближе. Под закрытыми глазами на бледной коже пролегли синие круги, на щеках алели царапины. Длинные ресницы, подрагивая, бросали тень, отчего Юлька выглядела еще более болезненно и изможденно. Сухие губы ее потрескались и побелели.
— Сестренка…
Гата присела на краешек кровати и взяла Юльку за руку.
— Теплая. Миш, она теплая.
Я подошла поближе и опустила ей ладони на плечи, поглаживая их и разминая, пытаясь снять напряжение, которое все никак не хотело отпускать.
— Да, Гата. Она теплая. Живая. А скоро и совсем-совсем здоровая снова станет. Ты как, маме звонить будешь?
— Не знаю, — как-то растерянно сказала она, — надо?
— Надо. Но лучше с утра. Чего ее посреди ночи пугать, хорошо же уже все.
— Хорошо. С утра.
— Девушка, пять минут закончились, — заглянула в палату Людочка.
— Да, сейчас.
Гата наклонилась и поцеловала Юльку лоб, а потом, не глядя на меня, вышла в коридор.
— Ну ты даешь, принцесса, — с упреком посмотрела на Юльку, превратившуюся в восковую куклу. — И теперь я готова превратить жизнь Костика в ад. Помешай, если сможешь.
Мне показалось, что ресницы ее снова дрогнули, а губы попытались растянуться в улыбке.
— Вот так, будешь знать. Приду завтра, и не дай боже ты продолжишь играть в манекен.
И вышла вслед за Гатой.
— Ты куда, домой?
— Не знаю, — она зябко поежилась, хотя в больнице было тепло. Я ее понимала. Эмоции выходили наружу вместе с ознобом.
— Хочешь, у меня оставайся. Стас подкинет до дома.
— Хочу, — не думая ни секунды, ответила она.
— Поехали.
Стас ждал нас у выхода.
— С бумагами всеми разобрался, карточку нашли, завтра только пару согласий подпишете. А сейчас поехали. Вас куда?
— Ко мне.
Стас только кивнул.
Ехали молча. Когда притормозили у подъезда, Стас попросил задержаться, и я кинула Гате ключи. Она, не задавая вопросов, вышла. А мне снова стало неловко и страшно. Теперь, когда критическая ситуация прошла, мы снова оказались каждый на своих местах. Стас — человек, которого я люблю. Что уж тут скрывать, хотя бы самой себе врать не стоит. И я — его лучший друг. Или уже и не друг вовсе.
— Стас, я… Спасибо.
Он несколько мгновений смотрел мне в глаза, а потом как-то устало хмыкнул и потер пальцами глаза.
— Ты же знаешь, что я всегда помогу. Да, малая?