Незадолго до этого она рассказала, что им с её мамой, Аеллой, после поглощения Шестого Пояса Первым пришлось сменить множество домов, городов, мест и попробовать жизнь далеко за Эльтой, на других территориях Альвенора. После смерти мамы, она вернулась сюда, ощутив злополучную тягу второго узла. Так она и стала его хранителем. А жила она на старых территориях Шестого пояса, что сейчас называются древними лесами.
Когда мы вошли в дом, я почувствовал лёгкий запах свежего хлеба и травяного чая. Атмосфера была тёплой, домашней, и это сразу сбило ту внутреннюю напряжённость, с которой мы пришли. Всю вину за её исчезновение я взял на себя, Илария же убедила родителей, что их дочь вернётся целой и невредимой и, по её ощущениям, совсем скоро.
Ливия действительно выглядела прекрасно: свежий румянец на щеках, глаза блестят, она внимательно слушала нас, иногда слегка наклоняла голову, будто проверяя, не врём ли мы, но также искренне переживала за свою сестру. Родители, со своей стороны, делали всё, чтобы помочь её памяти вернуться — показывали старые фотографии, рассказывали истории из детства, водили по старым местам.
Часть про то, что это невозможно, мы с Иларией опустили. Ведь в любви нет ничего невозможного. Правда, когда я сказал ей эту фразу, она зарядила мне по лицу и попросила не распускать нюни.
Что ж, никаких анализов и тестов не надо было проводить, чтобы с уверенностью сказать, что они сёстры.
Я пообещал родителям Бри и Ливии сообщить сразу же, как только она появится на границе.
— Вы потрясающие родители, — сказал я, пожимая крепкую руку её отца. Потом, чуть помедлив, обнял её маму, стараясь сделать это мягко и осторожно. — И у вас восхитительные дочери. Спасибо, что выслушали нас. Обязательно заглядывайте в гости, как будете в Первом поясе.
Я был искренне удивлён, насколько тепло они нас приняли. Это был мой первый визит к ним, но чувство уюта, поддержки и той самой семейной близости не отпускало меня ещё несколько дней.
По возвращении я снова сел за стол. Взял ручку и белоснежный лист. Капнул пару капель эфирного масла лемонграсса на ватный шарик и смазал им бумагу. А затем написал то, что никогда бы не сказал вслух.
Бреанна,
Тогда, в ту ночь после твоего кошмара, мое сердце сковали железные цепи. Я понял, что мне мучительно больно видеть твои страдания. А ещё я вдруг осознал, что моя душа связана с твоей сильнее, чем я мог признать.
Я смотрел на тебя — такую красивую, нежную, расслабленную — и поклялся себе, что никогда тебя не оставлю. Что буду рядом, даже если мир рухнет.
Но я нарушил это обещание. Я позволил тебе уйти… и, хуже того, дал повод считать меня самым отвратительным человеком в твоей жизни.
И всё же… неважно, кому ты отдашь своё сердце… неважно, кого ты выберешь… своё сердце я уже отдал тебе. И буду ждать столько, сколько потребуется. Даже если вся моя жизнь пройдёт в ожидании.
Пусть я умру, так и не решившись сказать тебе всё. Пусть умру предателем в твоих глазах. Но ты привнесла в мою жизнь то, что я называю... цветением металла. Это означает, что каким бы серым, холодным и непробиваемым ни был человек или его ощущения, время от времени он все равно заливается светом и готов открыть свои чувства самому яркому, что есть на планете.
Для меня самое яркое — это ты.
Судьба этого письма предопределена. Я вдохнул аромат лемонграсса, закрыл глаза и снова провернул тот сон в сознании — сон, которому не суждено сбыться. «Я не достоин её», — мелькнуло в моей голове режущей болью. Я смял бумагу, оттолкнулся от стола так резко, что он звонко скрипнул, и выкинул комок в мусорку.
Надежда всё ещё теплилась в груди, как едва тлеющий уголёк, но я боялся, что, стоит ей вспыхнуть, я сорвусь и нарушу все планы Иларии. Я дал себе ровно месяц на ожидание новостей. И похоже, он подходил к концу.