На короткое мгновение я и вовсе забыла, где нахожусь. Храм Ареса — мрачный, холодный, с тяжёлыми стенами, пропитанный шёпотом старых клятв и тёмных дел — будто растворился. В их объятиях я снова оказалась дома: где запах маминого хлеба и отцовских кожаных перчаток, где всё просто и безопасно.
Через пару минут они всё-таки разжали объятия, и я заметила Ливию. Она робко держала руки в замке перед собой, не находя себе место. Я шагнула к ней, распахнула руки, и она, не выдержав, сорвалась с места. Смеясь, Ливия обняла меня так, что у меня хрустнули кости.
— Родители мне многое рассказывали, показывали фотографии… я не вспомнила, но ощутила что-то родное, — прошептала Ливия, обнимая меня и держа свою голову на моём плече.
— Лив, моя сестрёнка… плевать, что кто-то забрал эти старые воспоминания. У нас ещё полно времени, чтобы создать новые и показать всему миру, что значит сестринская любовь! — я крепко сжала её, не желая отпускать.
Когда она наконец отстранилась, её глаза сверкали — в них горели весёлые, упрямые искорки.
— Я три дня мучилась, пытаясь повторить фирменный рецепт настойки Эби, — призналась она с гордостью. — Думаю, у меня наконец-то получилось! — и, обернувшись к родителям, поспешила добавить: — Всё уже накрыто в столовой, пойдёмте скорее! Нам нужно обсудить так много!
Я вернулась в реальность.
Они втроём ушли вперёд, их шаги эхом отдавались под сводами храма. У выхода, словно тени, стояли Абрия и Кирос. Поймав мой взгляд, они коротко кивнули и отправились следом за Лив и родителями. Пирр бережно обнял меня за плечи, явно собираясь что-то сказать, но Марв со смехом оттолкнул его к двери и сам увёл за собой.
Я и не заметила, как мы с Дамианом остались вдвоём.
Он стоял неподалёку — и это уже был не тот человек, которого я знала. Не холодный, не угрюмый, не замкнутый в своём рациональном панцире. Дамиан выглядел уставшим, обречённым и несущим огромный груз на своих плечах. А его глаза… они потухли. Он словно смотрел в пустоту, теряя последние ниточки на светлое будущее. Возможно, это уже я себе что-то придумывала. Но всё же от одного его взгляда мне стало не по себе.
Он сделал шаг ко мне, но остановился, будто упёрся в невидимую стену.
Я скрестила руки на груди, вцепилась пальцами в локти и молчала. Только прикусила губу до боли, чтобы не сорваться раньше времени.
— Мне жаль, что так вышло, Бреанна, — заговорил он наконец, и голос его звучал ровно, но периодически всё-таки подрагивал. — Я искренне рад, что вы вернулись. Для меня многое значит то, что с вами всё хорошо… — он тяжело выдохнул, опустил взгляд, будто собираясь с силами, и снова встретился со мной глазами. — Извини меня. Прошу, дай шанс вновь завоевать твоё доверие.
Я резко отвела глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он терзал себя, это было видно в каждом его движении, в каждом слове. И всё же…
Какой шанс? Зачем?
Мне хотелось ему верить. Но я совсем не понимала, для чего нужна была эта игра. Сначала — холодный и неприступный. Потом — чуткий и заботливый. Следом — флиртующий и жаждущий, а затем… «я знал, что ты должна умереть, сознательно вёл тебя на место твоей гибели и ничего тебе не сказал».
И вдруг я поняла — он сделал со мной то же самое, что когда-то сделали родители. Они тоже бросили меня в неизвестность. Подставили, оставили без выбора. Сначала дали надежду, а потом отняли всё. Я ненавидела их за это. И теперь — ненавидела его.
Я могла его понять. Могла. Но не хотела. Пожалуй, как и он тогда. Слова повисли в воздухе. Я стояла неподвижно, в груди клубился ком — обида, боль, усталость. В горле пересохло.
Я сделала шаг назад. Поняла, что совсем не хочу говорить с ним. Возможно, через какое-то время. Но сейчас лучше пойду к своей семье. Рядом с ним я больше не чувствовала себя в безопасности. Чувствовала униженной, оскорбленной, полной дурой, но не в безопасности. Как же я рада, что не дала с ним слабину и не попробовала выстроить отношения. Как же я рада, что смогла его оставить на расстоянии. Но я успела ему открыться, и за это… я не была готова себя простить.
Он рванул за мной и успел схватить меня за руку. Его пальцы крепко сомкнулись на моём запястье.
— Не уходи, — почти прошептал он, и в этом голосе не было ни силы, ни привычной твёрдости. Только отчаяние. — Прошу… выслушай.