В горле пересохло, а глаза невольно опустились вниз.
— Эби, ты не представляешь о чём говоришь, если с Бри что-то случится… — я резко оборвал себя, не сумев подобрать подходящего продолжения. — Я сделаю всё, чтобы ничего не случилось ни с Бри, ни с тобой, ни с кем-то из нас.
— Рада это слышать, Пирр… я, пожалуй, пойду. Уже так поздно, вдруг кто-то нас неправильно поймет, — она ехидно улыбнулась, бросив на меня оценивающий взгляд.
Я сдержанно кивнул и поблагодарил её за чай.
Я остался сидеть в кресле, глядя на закрытую дверь. На балконе повисла тишина, нарушаемая только ночными звуками двора. Чай остыл, а в груди неприятно гудел осадок после разговора.
Что же делать? Спать неохота. Посижу ещё тут.
Нет, схожу за любимой. Главное, не разбудить Дамиана. А то будет бухтеть.
Я поднялся, встряхнул плечами и пошёл вниз по коридору, к винному погребу. Когда-то я сам настоял, чтобы в доме была эта комната — не просто кладовка, а полноценное место для вина, с деревянными полками, выстроенными в ряд, и прохладой, которая сразу обволакивала кожу при входе. Влажный воздух пах бочками, дубом и лёгкой кислинкой старых винтажей.
Я провёл пальцами по бутылкам, читая знакомые этикетки. Ну что за восторг! Некоторые были куплены на аукционах, другие — результат моих экспериментов. Взгляд упал на красное сухое, которое я делал два года назад. Выдерживал его в дубовых бочках четырнадцать месяцев, оно должно раскрываться медленно — сначала танин, жёсткий и терпкий, потом нотки вишни и чёрной смородины, а в послевкусии — лёгкая дымка, как от камина.
Рядом бутылка, купленная на аукционе. Я был так пьян, что отвалил за нее целое состояние. Она перейдет моим детям. Мне стыдно ее пить.
Вот, отлично. Я бережно достал бутылку вина из винограда, который я выращивал тут на участке. А затем, помедлив, ещё одну. Прихватил бокал и поднялся обратно.
На балконе я поставил бутылки на столик, налил немного в хрусталь и вдохнул аромат — густой, насыщенный, с нотками вишни и дуба. Сделал глоток. Вино обожгло язык, а затем мягко раскрылось в глубине рта. То, что нужно.
Я достал телефон и, не раздумывая, включил музыку — старый плейлист, где перемешивались джазовые импровизации и что-то из альтернативы. Гитара зазвенела негромко, ритм лёг на сердце и помог сбить внутреннюю дрожь.
Пару минут я сидел, слушая мелодию и глядя на темноту за перилами. Но мысли всё равно рвались наружу. Мне хотелось разговора, хотелось услышать чужой взгляд, не зацикленный на морали и ожиданиях.
Я прокрутил список контактов, задержал палец на знакомом имени и нажал вызов.
— Ну наконец-то, — раздался томный, пробирающий до мурашек голос. — Обычно ты звонишь, когда уже еле держишься на ногах. Неужели просто соскучился?
— Скорее, захотел поговорить.
— О чём? — она протянула слова, будто играя. — Опять о своих романтических кризисах?
Я усмехнулся и сделал ещё один глоток. Алекса всегда знала, как разрядить обстановку. Или, наоборот, накалить.
— Представь себе. Я только что говорил с одной девушкой… она меня загрузила по полной программе… — я сделал паузу, глядя на рубиновую жидкость в стекле. — Я снова поймал себя на том, что люди боятся признаний, боятся серьёзности. Почему?
Она коротко рассмеялась.
— Когда это ты вместо смятых простыней стал выбирать скучные разговоры?
— Никаких смятых простыней, Алекса, — я покачал головой. — По крайней мере не с ней…
— С двумя в один вечер? — она хмыкнула. — Ну ты даёшь.
— Кто бы говорил! — отмахнулся я, делая ещё глоток. — Я целовал невероятную девушку, а нас заметила её подруга. И после того, как я вышел из комнаты, подруга пришла с милыми нотациями.
— «Милые нотации», Пирр, ты не в своём уме.
— Так ты будешь моим вразумляющим собеседником?
— А трахнуть ты никого не хочешь пойти?
— Нет.
— Ладно. Что за вопрос?
— Что такого страшного в признаниях и ответственности?
Она помолчала секунду, и я услышал, как она затягивается сигаретой.