Что ж, можно поговорить с Кулаком. Если не захочет добровольно уйти с дороги — предложить схватку при свидетелях. Не насмерть, конечно, — кто остался на ногах, тот и победил... Григорий подтвердит и упрочит авторитет — слух сразу расползется. А репутация бородатой обезьяны лопнет как пузырь, только и останется объедки подбирать. В том, что он победит Кулакова, Габаев не сомневался.
А Кулаков придерживался на этот счет другого мнения. Он проснулся поздно, с ощущением тяжкого похмелья, бычье здоровье пока позволяло совмещать пьянки со спортом, хотя интенсивность занятий приходилось постепенно снижать. И с самого утра подумал о Колпакове и Габаеве. О первом напомнил еще побаливающий нос, о втором — вчерашний разговор в веселой разгоряченной компании: якобы Гришка нелестно отзывался о нем и даже грозил проучить при случае.
«Посмотрим еще, кто кого проучит!» — думал Кулаков, разглядывая в зеркале отекшие глаза — единственную выглядывающую из обильной растительности часть лица.
Он считал себя сильнее и одареннее бывших наставников и, как все недалекие люди, отрываясь от реальности, завышал свои возможности.
— А с тобой особо поквитаюсь! — грозно обратился он к воображаемому Колпакову, трогая свернутый нос.
Колпаков вышел на улицу, зябко поежился, запахнул воротник и направился к машине.
— Геннадий Валентинович! — услышал он за спиной знакомый голос и, обернувшись, увидел Писаревского, озабоченно трусившего следом с большой кожаной папкой, прижатой к округлому животу.
— Опаздываю, подбросишь до института? Только из командировки, сегодня отчет на совете... Да и вообще уйма дел...
Жалобно посетовав, толстяк облегченно ввалился на сиденье, машина просела.
— Как съездил?
Колпаков рассказал.
— Вот видишь, все, как я говорил!
— Возникли сложности с научным руководителем...
— Какие? — Взгляд неуклюжего толстяка стал напряженным и цепким, сразу стало видно, что он не такой беспомощный и добродушный, каким умеет казаться. — Ясно! — Писаревский ловил мысль собеседника на лету, мгновенно вычленяя главное. — Значит, так: панику отставить. Тебе надлежит сделать нижеследующее...
Просительные нотки сменились командирской интонацией.
— Переговоришь с Дроновым, скажешь, что тебя оклеветали. Будь убедителен, смотри в глаза, он мягкий старикан, отойдет. Если же... Вряд ли, но не исключено, он станет в позу, тут его бульдозером не сдвинешь, тогда пойдем по другому пути: подключим инстанции... Накануне защиты отказаться от научного руководства! И на каком основании? Подлого анонимного звонка! Нет, товарищи, понять такую позицию просто невозможно, а поддержать — тем более!
Хотя в машине они были вдвоем, Писаревский по привычке говорил свистящим шепотом, а последние фразы исполнил с надрывом, как добросовестный суфлер в кульминационной сцене какой-нибудь трагедии.
— Не получится с инстанциями, задействуем ректора...
— Вы потеряли чувство меры, — хмуро перебил Колпаков. Принципиальность и рассудительность ректора вошли в поговорку, заставить его поступать вопреки убеждениям было совершенно невозможно.
— Думаешь? — неприятно засмеялся Писаревский. — Разве я тебя хоть в чем-то обманул?
Пожалуй, нет. Его фальшивки на вид всегда казались подлинными. Их истинную цену знал только сам толстяк и тот, кто пользовался его услугами. По правилам игры обе стороны принимали ложь за правду.
— То-то! — назидательно продолжил Писаревский, по-своему истолковав молчание собеседника. — Ректор железный мужик, но... С приемным сыном отношения дьявольски сложные, парень считает, что отчим его не любит, конфликтует, мать разрывается между ними, плачет... Ад кромешный! Он не знает, как угодить мальчишке. — Писаревский выдержал паузу. — А мальчишка — твой ученик, без памяти влюбленный в своего сэнсэя! — Писаревский снисходительно улыбнулся. — Откажет ли он неродному сыну в единственной пустяковой просьбе — помочь любимому тренеру?
Смысл сказанного дошел до Колпакова внезапно. Вот стервятник!
Он затормозил, перегнувшись вправо и больно вдавив брюхо Писаревского, открыл дверцу пассажира.
— Выходите, приехали!
— Что? Действительно... А я увлекся... Ты в институт не зайдешь, едешь прямо? Ну, пока, спасибо, что довез.