Маринка еще долго рыдала, теша свою ущемленную гордость, обзывала Наташу грязными словами, а Алена в мозгу уже прокручивала услышанное и анализировала ситуацию. Она в душе отлично знала цену Наташе Кобзаревой. Если уж та к чему-то проявляла интерес, значит, это действительно стоящее. А если стоящее, значит, надо у нее отобрать. Надо только внимательнее приглядеться к этому самому Мише Семибратову. Маринке же сказала:
-- Хватит нюни распускать. Если уж он тебя не оценил, плюнь на него и разотри. Не стоит он твоих слез… Подумаешь, какой-то московский шалопай. Да таких ты три пуда в базарный день купишь.
-- Да ничего ты не знаешь, Ленка. Мишка, он из богатой семьи. Его родители где-то в номенклатуре работают.
-- Подумаешь, мои тоже.
-- Не сравнивай. Его где-то в верхах, чуть ли не при политбюро. Он, правда, мне не говорил, но я случайно подслушала. И сам он при хорошем деле. Дурак, что он в ней нашел? Ни кожи, ни рожи… С ней и в люди выйти стыдно…
-- Ладно, не нуди. Сама понимаешь, что к тебе он не вернется. Тебя он уже знает вдоль и поперек. Отомстить хочешь? Но учти, мне не мешай.
-- А-а, хочешь все себе захапать? – Маринка подозрительно взглянула на Алену. Глаза ее покраснели, тушь размазалась по щекам. Обычно прозрачно-белая кожа с легким румянцем сейчас покраснела, пошла пятнами.
-- Брось, тебе он уже все равно не достанется. Но хоть будет чувство отмщения, -- Алена с внутренней брезгливостью смотрела на заметно опьяневшую приятельницу. – Вот что, сведи-ка меня с Наташкой. Хочу побороться с ней. А сама определись-ка с кем-нибудь из друзей своего бывшего хахаля. Думаю, ты не только его все это время окучивала. Утри им всем нос. Покажи, что тебе на все плевать. И не показывай виду, что тебя все это задело. Продолжай общаться с Наташкой, ну, и с Мишкой.
В стране творилось что-то непонятное. Столичные жители ощущали себя как на пороховой бочке. Вдруг исчезли привычный ритм и порядок жизни, ясность будущего. Раньше стояли в очередях за продуктами или товарами, злились на понаехавших лимитчиков или провинциалов, но все это было привычным, обыденным. И вдруг все всколыхнулось. Заговорили о переменах в жизни страны. Республики стали отделяться. На всесоюзном референдуме большинство населения проголосовало за сохранение союза, а кучка высокопоставленных чинуш и младореформаторов, которым так хотелось дорваться до высшей власти, быстро поделили страну на части, те, кто рвался к власти, наконец, ее получили. Им и дела не было до того, а как там простой народ. Как ему живется.
Внизу были голодные бунты, закрывались фабрики и заводы, люди выбрасывались на улицы, а вверху делили и грабили страну. Когда увидели, что у народа есть деньги на счетах, и он все еще пытается как-то выживать, провели реформу денег, ввергнув простой люд в самый ад беспросветной нужды. Но зато обогатились те, кто вырвался вверх. Нужно было срочно приватизировать пока еще имеющуюся неразграбленную госсобственность. Придумали ваучеры. И вновь обобрали народ.
Наташа в эти жуткие годы жила своей отрешенной жизнью. Она ничем не могла помочь родителям. У нее даже не было возможности забрать их к себе. В той квартирке, где она обитала, прописать родителей не разрешали. Удалось только перевезти их из уже начинавшего разгораться пожара кавказских междоусобиц в одну из деревень соседней со столицей области.
Она была далека от всего происходящего в стране. Ездила к родителям в деревню, помогала сажать огород, косить сено для козы, отрабатывала положенные дни на подработке зерна в хозяйстве, чтобы получить вместо оплаты несколько мешков зерна и посыпки на корм скоту. Осенью копала картошку, чтобы у родителей было хоть какое-то пропитание в долгие зимние холода, собирала с матерью грибы в лесу… Часть продуктов везла в столицу. Надо же было чем-то и ей питаться. Зарплату платили нерегулярно, но она продолжала работать, чтобы сохранить за собой жилье.
Михаил частенько предлагал Наташе переехать к нему в столичную родительскую квартиру. Но девушка была реалисткой. Она прекрасно понимала, что высокопоставленные родители до поры до времени снисходительно относились к шалостям единственного сына с какой-то провинциалкой, но совсем не собирались прописывать ее в своем жилье. Тем более, что и им надо было как-то определяться в этом неустойчивом, в любой момент могущем рухнуть мире.