— Войны не выигрываются миролюбием или готовностью идти на компромиссы. Кем бы ни стал ее заложник — рядовой, полк, гибнущий под напором вражеского наступления, или окруженный врагом, взятый в кольцо осады и умирающий от голода город. Сделав шаг назад, ты сообщишь врагу, что не готов воевать до последнего. Покажешь слабость. Хищники только и ждут того момента, когда жертва выкажет слабость, чтобы вцепиться ей в горло.
— Тогда почему ты уверен, что война должна быть выиграна? — спросил джедай.
— Если бы я не был уверен, что должна — я не был бы тем офицером. Предвосхищая твой вопрос, «если бы я был тем офицером, но не был бы уверен в справедливости этой войны», то это был бы не я и оттого я не в силах ответить, как повел бы себя этот другой человек в такой ситуации.
— Опять не могу с тобой спорить. Продолжим. — сказал Реван. — Тебе, как офицеру поступает приказ начать наступление. И тебе известно, что большая часть, а возможно и все твое соединение погибнет в нем. Ты в том числе. Ты выполнишь приказ?
— Нет. — ответил я не задумываясь.
— Неожиданный поворот, — сказал тот, кто его, разумеется, ожидал.
— Я нелепо всю жизнь стремлюсь к одной цели, но не собираюсь радоваться ее достижению.
— Но ты готов отправить людей на смерть. А сам нет. Достаточно эгоистичное решение.
— Возможно, и найдется причина, по которой я соглашусь погибнуть; нечто, что сочту более ценным, чем моя жизнь. Но это точно не будут жизни солдат даже не моего подразделения, или победа в некой гипотетической войне. И именно поэтому я никогда не пойду добровольцем ни на одну войну — я не готов и не имею права решать вопросы такого рода за других, или приказывать делать им то, что сам к себе не приемлю.
— Тут есть своя справедливость. Ты не устал отвечать на мои вопросы? — спросил Реван, доставая коммуникатор. Слишком тяжелый и неказистый, чтобы быть одной из множества моделей для широкого употребления, обычно гладких как куски мыла. А зачастую выглядевших, как тонкие слюдяные пластины или изящные браслеты, надежно за запястье приковывающие человека к голонету. Ком Ревана был насквозь пропитан Силой — такая же ручная сборка, как и у меча.
— Нисколько. Валяй дальше.
Я переглядывался с той синекожей девушкой, но пока не торопился. Был уверен, время еще не пришло. Да и утолить зверский голод деликатесным морским гадом тоже стоило. Пупырчатые щупальца флик-угря, нарезанные крупными кольцами под кислым соусом были очень недурны.
— Всего один новый мыслительный эксперимент. Ты находишься на борту корабля, терпящего бедствие, в отсеке, который вскоре наполнится ядовитым газом вместе с еще одним экзотом. У вас на двоих одна дыхательная маска — и выживет только тот, кто ей завладеет.
— Пахнет кровью, — сказал я настороженно. Мне противно бессмысленное кровопролитие.
— Однако вы договорились, — почти успокоил меня Реван. — Решили, что этот спор должен решить его величество случай и решили тянуть жребий.
— Не воспользуюсь ли я Силой, ты хочешь спросить?
— Именно это меня и интересует, — подтвердил Реван.
— Разумеется, воспользуюсь, — недоуменно ответил я.
— С таким же успехом ты мог бы ее и отобрать.
— Действительно, — кивнул я.
— Всякий раз, когда одаренный использует Силу в своих интересах, это выглядит, как естественное использование преимуществ. Но, по сути это очень грязная игра.
— Однако я поступаю вполне честно, — ухмыльнулся я.
— Не вижу, в чем эта честность заключается.
— Если проиграю, то дыхательную маску я постараюсь отобрать уже с использованием физической силы. И мнение моего соперника по этому поводу меня волновать не будет, — озвучил я то, что собирался сказать изначально.
— Жестоко, — спокойно сказал Реван.
— И если ее попытаются отобрать у меня — я тоже это пойму. Приму как есть — безо всякой злобы и причитаний о несправедливости. Но это не значит, что отдам свой шанс на спасение добровольно, — оскалился я.
— У тебя извращенное понятие о справедливости, — поморщился Реван.
— Напротив, оно очень точное. Ее не существует.
— Но будь построено общество на такой логике — оно бы погрузилось бы в пучину анархии и насилия, — сказал Реван обеспокоено.
— Ничего подобного. — оспорил я. — Законы и правила — результат разумного компромисса к которому пришли те, кто в непроглядном мраке этой бездны анархии обитать не желает. Для того чтобы прийти к ним вовсе не нужно внутренне присущее моральное чувство. Но какое бы яркое светило цивилизации не озаряло общество — припрешь любого ее носителя к стенке, и в миг с него слетит весь тонкий налет цивилизованности. Как неумело нанесенный грим. Останутся только инстинкты. Вовсе не обязательно главным будет чувство самосохранения — но оттого поведением неподконтрольным сознанию быть не перестанет. Себя же я знаю достаточно, чтобы не обольщаться на этот счет — я не ценю чужие жизни больше чем собственную.