Меня привели в какую-то общую камеру, куда уже привели Травер и Ко.
– А вот и ты, – сказал Кейн. – главный разрушитель.
– Ломать – не строить, – пожал я плечами.
– Теперь на суд придут и хозяева раздолбанной недвижимости, – накинулся на меня Травер. Откупаться от хатта это одно, так еще и от них теперь!
– Ну, знаешь ли. Когда мы вели перестрелку, я думал не о чужой собственности.
– Он прав, – примирительно сказала Нейла. – Хватит с нас этих склок.
– Думай лучше, чем можно задобрить хатта, – сказал Травер. – Это не республиканский суд – самый гуманный в Галактике. Тут эти слизни сами себе на уме, никто не знает, что они решат. Вернее оно, в единственном числе – хатты не понимают самой идеи коллективного решения, суда присяжных, адвоката и обвинителя, совмещая все эти виды деятельности в себе одновременно. Я могу только гадать, удовлетворит ли он желания возмущенных подданных, накажет беспредельщиков ради условного порядка или просто отдаст решение в пользу того, кто преподнесет больше подношений. Или решит в пользу того, кто будет старательнее вылизывать ему жопу.
– Это называется судом? – подивился я.
– Неважно, что ты думаешь по этому поводу. Важно, что так считают сами хатты, – сказала Нейла.
– На выход! – возвестила стража. Это были не грубые и бездарные тюремщики, а те существа, в доспехах напоминавших скафандры. Пластины стык-встык целиком покрывали их нечеловечьи, но гибкие гуманоидные тела.
К их чести они не пинали нас и не били по почкам по дороге. И не заламывали руки. То, что мы были не вооружены, их устраивало. Профессионально ведя нас в «коробочке» они отконвоировали нас до местного зала суда. Хатт не ходил в суд для выполнения своих обязанностей. Если к этому куску жира применительно слово «ходить». Нет, напротив подсудимых приводили в его логово.
В слабоосвещенной зале играла музыка. На нише в центре зала возлежала туша хатта. Какой же он огромный! Хотя они как рыбы – растут всю жизнь, пусть и замедляя скорость роста с годами. Возле него отиралось пара рабынь-твилечек и тучный человек с обручем внешнего интерфейса на голове. Легко одетые девушки подавали хатту с блюда какую-то тошнотворно смотрящуюся пищу и вкладывали ее прямо ему в рот, из которого текли то ли слюни, то ли слизь. Тому оставалось, не открывая глаз только лениво ее пережевывать – растирая внутри безразмерной глотки шершавым языком.
Под лежбищем свисало нечто напоминавшее знамя – символ каджидика, его клана. Также это слово было названием их, с позволения так сказать «философии». Более точно её описывала известная пословица: «Наеби ближнего своего, ибо, не будучи наёбан тобою, наебёт он тебя и возрадуется!»
Стража молча указала нам место, где встать. Затем сама заняла точно рассчитанные места. В зал ввели еще несколько групп лиц. Все они стояли – присесть, как в храме было негде. Сидел, вернее, лежал только один разумный – слизень переросток.
Тучный человек, несший в руках церемониальный посох, вышел вперед.
– Повелитель Робадда-хатт велел привести вас сюда, чтобы выслушать ваши доводы и взаимные претензии, – неожиданно высоким голосом сказал он. – Вы все будете говорить по очереди, и не будете перебивать друг друга, иначе он посадит несдержанных в клетку и продаст на рынке, как диких животных. Поскольку только животным позволено вести себя на Его суде несдержанно.
Травер молча кивнул.
– Говорить будете только с моего позволения, и замолкните, если я скажу. Вы поняли?
– Да, – сказали мы.
– Не слышу! – взвизгнул толстяк.
– Да поняли мы, – ответил капитан за всю команду.
– Теперь слово за торговцем Будури – провозгласил подручный хатта.
Серокожий неймодианец в зеленой хламиде сделал шаг вперед и, патетично упав на колени перед хаттом заламывая руки проблеял:
– О в’ьеликий Робадда! Защ’итник и благослов’енный прав’ит’ель! Кто-то из эт’их п’иратов обрушил полов’ину моего магаз’ина. Я на грани разорен’я! Твой верный подданый вс’егда уважал твой закон и исправно плат’ил налоги. Я н’е смь’ейю м’ечтать, чтобы ты наказал в’иновных, но пусть они заплат’ят за прич’ененные разрушения.
– Во сколько ты их оцениваешь? – спросил его толстяк.
– Семьд’есят тыс’яч республиканск’их кред’итов. Ил’и двадцать три тыс’ячи купонов. Или тридцать ч’етыре тыс’ячи тойдар’ианских шуршиков.
– Повелитель рассмотрит твою просьбу, – сказал ему толстяк с напускным сочувствием. Я присмотрелся к шапочке неймодианца - невзрачная и невысокая, что говорило о его низком среди других неймодианцев социальном статусе.