– Все в порядке? – участливо спросил капитан.
– Через двадцать минут будет точно в порядке. Садись рядом, лучше я буду разговаривать с кем-то реальным, – попросил я его.
– Обычно таких чувствительных, как ты, списывают с борта. Это редко, но бывает. Хотя о случаях с галлюцинациями я никогда не слышал.
– Мне не мешает. А это извращение с выползанием в реальность скоро закончится. Я же вижу, что ты это ты. И я могу отличить реальность от игры сознания. Или не сознания. Во всяком случае, мои нейроны не стремятся заняться сепаратизмом или устроить массовое вымирание.
– Хорошо, если так. Но ты тут с кем-то разговаривал, верно?
– Почти так, – не стал отпираться я.
– Я слышал не только тебя, – сказал он слегка испугано. – И это мне не нравится. Мистика какая-то.
– Тем лучше для тебя забыть об этом и сохранять свою «нормальность».
– Как хочешь. Но если начнешь вести себя странно…
– То есть, чем мы занимаемся уже пару месяцев это не странно? – твилек сумел рассмешить меня.
– Достаточно суматошно. Обычно работенка у меня поспокойнее, но ничего слишком выходящего за рамки я не вижу, – пожал тот плечами. – Хотя если вспомнить, почему мы тут…
– Я только предлагал, – склонил я голову на бок, изучая одно из самых странных созданий, каких встречал в своей жизни.
– А я соглашался, – кивнул Травер. Стена за ним наконец-то стала монолитной. – Согласен, не стоит сваливать на тебя все мои оплошности.
– Мы близки к выходу, – сказал я.
– Шесть минут до нормализации, – кивнул он. – Пик колебаний пройден. Да, да, я знаю такие слова.
– Заметно. Я живой прибор по этим «пикам». Пора переодеваться?
– Пора, – вздохнул Травер.
– Всё ещё не нравится эта затея? – спросил я его. – Никто не заставляет. Мы можем развернуться в любой момент.
– Поздно.
Корабль возник близко, очень близко к поверхности планеты. Или планета возникла? Пятьдесят километров над поверхностью. Несколько граммов вещества на кубический километр, казалось бы, немного, но щит на долю секунды ослепительно вспыхнул. Звук сильнейшего удара прокатился по кораблю – поскольку он выходил из гипера неравномерно – иначе бы водород и гелий отчасти насытили бы собой структуры корабля. Мы же растолкали весь воздух перед собой разом, смяв на миг пространство. Рискованный шаг. И произошло это так быстро, что породило ударную волну, едва не оглушившую нас самих. Вздумай мы выйти еще ниже, щиты бы не выдержали, а корабль развалился от удара об атмосферу.
В дело тут же вступили тяговые двигатели, выдавая тягу во все свои астрономические десять тысяч тонн силы[5] и не давая разбиться скорлупе корабля о безжизненные камни Апатроса. Максимальный импульс тяги при этом стремительно растрачивал наши запасы топлива.
Ведь с ростом скорости выхлопа реактивного двигателя создаваемый импульс растет линейно, а кинетическая энергия частиц – квадратично. Поэтому высокая «топливная» экономичность двигателя достигалась дорогой ценой – экономия рабочего тела, иначе говоря, высокий удельный импульс, вели к тому, что наш двигатель потреблял воистину чудовищное количество энергии.
Режим максимальной тяги не был основным, и ограничение по мощности обходилось увеличением расхода «топлива». Парадоксально, но потребляя от реакторов корабля одинаковую мощность, один и тот же двигатель мог создавать при этом различную тягу – в зависимости от того, насколько мы ценили запасы тибанна на борту.
Я опять вспомнил о плазменных двигателях – и о том, почему они популярны среди нищих. У нас деньги пока были, а баки были полны. Пока. Но мне резко стало не до топлива – корабль тормозил, всё еще несясь прямо в мрачный как наряд жнеца грозовой фронт.
Донесся рокот грома, ворчание стихии с легкостью преодолело по большей степени психологическую защиту тонких переборок.
– Ебаный агрегат! Грозовой фронт! – выругался Ивендо, ловко изменяя курс корабля и режим полета.
Рядом с кораблем сверкнул ослепительно-белый шнур плазмы, корабль, держащийся на репульсорах, толкнуло ударной волной в сторону – но Ивендо удержал его от опрокидывания. В глазах долго ещё висел бич белого пламени. Корабль дрожал, атакуемый взбесившимися потоками наэлектризованного воздуха. Ничего не было видно – в плотном облаке легко можно было заплутать, и потому Ивендо вёл терзаемое стихией судно по приборам. Когда еще одна вспышка, как всполох мгновенно сгоревшей магниевой стружки, зажгла гало на нашей сетчатке, пилот закрыл остекление заслонками.
Я покосился на контейнер-рефрижератор, наполненный барадиевой взрывчаткой, лежащий прямо в кокпите. Замотанный в мягкий как пуховая подушка пластик, он источал смертельную опасность. Корабль дрожал, как дворовая шавка от холода, и дрожь эта угрожающе передавалась на контейнер со взрывчаткой. Впору было дрожать мне самому, но сам я этой тряски не чувствовал – гравитационные компенсаторы отрабатывали любые даже незначительные ускорения.