Подстреленный мной ранее охранник не был убит и всё это время целился в меня из пистолета, хотя руки его и дрожали. Ужас пронзил меня, не зная даже что мне и делать, я, оттолкнувшись локтем, покатился вниз в колею с рельсами. Пуля, посланная неверной рукой, попала мне в уже вывихнутую ногу. Я заорал от бессильной злобы и боли. Больше даже от обиды, насколько глупо позволил себя подстрелить!
Стрелок опять попытался навести на меня пистолет, но его зрачки туманила страшная боль, а руки едва держали оружие – он истекал кровью. Рванув к нему, наплевав на адскую боль в ноге, я выбил из его рук оружие.
Достав нож из груди распростанного на путях человека, я остервенело, обильно пачкаясь в крови, воткнул клинок в неудачливого стрелка далеко не один десяток раз. Для верности. Живучие ублюдки! Затем поднял звуковую пушку и с мрачной решимостью стал ковылять к следующему раненному. Пока я не удостоверюсь в том, что человек мною убит, теперь я всегда буду считать его раненым!
Направив звуковую пушку ему прямо в лицо, я несколько раз выстрелил. Его глаза лопнули, залив лицо кровью. Рот беззвучно раскрывался в гримасе агонии. Я выстрелил ещё пару раз.
– Сдохни, ублюдок! – сопроводил я последнее нажатие на гашетку. В помещении наступила тишина – все охранники были убиты. Окончательно.
Выбравшись обратно на настил, я начал оказывать себе первую помощь. Кровеостанавливающее первым делом – баллончик распылитель гемостатика. Давящая повязка с кольто. Затем местная анестезия. Придав ноге состояние покоя, я достал фляжку с водой, которая неведомо как осталась до сих пор целой. Промочил горло, прополоскал рот от крови. Своей и чужой. Руки были по локоть в ней, лицо же я и не счел возможным оттереть.
Через десяток минут доехала двухзвенная электродрезина с десятком оседлавших её каторжников.
Я осветил фонариком приближающихся людей, и на меня тут же навелось несколько стволов.
– Ты Фокусник? – спросили меня.
– Я, – сказал я для себя неожиданно тихим, посаженным голосом.
– Ты цел? – удивленно спросил меня каторжник.
– Легко ранен. Вывих, в ногу попали.
– Много же у тебя ног. Я уж увидев тебя, решил, что ты такой же дохлый, как и те жмуры. Даже более. Ты не похож на живого.
– Это не моя кровь. Помогите лучше встать.
– Тебе не ногу, а задницу прострелили, – гоготнул мужик на дрезине.
– Жопа немного выше, – ответил я. – И до неё я ещё не дошел. Но вы все в неё попадете, если мы станем тут задерживаться. Хочется мне как можно быстрее глотнуть чистого воздуха.
Туннели ещё долго не хотели заканчиваться. Затем меня положили спиной прямо на холодный металл клети, и моторы, загудев, натянули тросы, начав поднимать меня вверх навстречу свету. Когда я был снизу, под клетью я успел рассмотреть, сколько в толстых листах, накиданных на неё, оспин от пуль и осколков. Удивительно, что мы смогли спуститься в эту преисподнюю живыми. Кейн умеет быть убедительным. Когда он орёт над ухом, ты, уже не думая ни о чем, бежишь с автоматом наперевес, не воспринимая возможность гибели как часть реальности. Да, без него бы у нас ничего не вышло…
Теперь, поднятый наверх, я жадно вдыхал воздух пыльной планеты. Он казался мне необычайно чистым, кристально свежим, после кортозисной шахты. Черт возьми, я жив!
– Оле... Фокусник. Ты как? – с серьезным беспокойством окинул меня взглядом капитан.
– Царапина, – оскалился я Траверу. – В ногу пулю словил. Остальное – урон только косметический.
– Ничего не хочу сказать, но ты смотришься ужасно, – подошел Кейн.
– Как дела? – спросил я.
– Ты еще спрашиваешь, как дела у нас? С тобой все в порядке? – Он, не спрашивая разрешения, хотя я и не мог сопротивляться, стянул с меня шлем, очки и наушники. Очки, остановившие пулю, оставили своим округлым краем, плотно прижимавшимся к лицу, лиловый замкнутый след – их впечатало в голову. Респиратор я умудрился, не помню сам, где, оставить под землей.
– Фу! – выдохнул он облегченно. – Просто я решил, что тебе проломили череп. Такое бывает, шок, думаешь, что все в порядке. А через день умираешь от внутричерепной травмы.
– С чего ты так решил?
– Ты в крови словно выкупался. Загрыз несколько человек? А? – спросил он, напустив наигранного понимания в голос.
– Только одного, – вполне серьезно ответил я. – Он ничего не проповедовал, и о вкусе ничего не скажу. Но у меня была неприятная альтернатива - быть проткнутым ножом.