– Вы знакомы? – окончательно вывел меня из равновесия Ромейро. Он его тоже видел.
– Первый раз его вижу.
Я выпил разом пол стакана.
– Приветствую, – безмятежно сказал Ромейро. – Я Ромейро, а как зовут тебя?
– Кот. Просто Кот. У котов не бывает имен, разве что породы. И моя весьма благородная и древняя, впрочем, как и у всех котов.
Я навел на него линзу камеры, вмонтированную в очки. Она захватила его, и нейроядро расшифровало образ, дав небогатую аннотацию «Неизвестная жизненная форма».
– Потому что решающее событие ещё не произошло, в отличие от приколачивания к стене готовой вывески, – сказал я Ромейро. – Атом, контролирующий жизнь кота, распавшись, не сможет уже вернуться к предыдущему состоянию. И после этого всё становится однозначно.
– Протестую! – заявил Кот. – У котов девять жизней, а нейтроны занимались сепаратизмом только единожды. Да и для пары лаборантов-изуверов, пошедших прикапывать своего воображаемого кота, возможно, всё и станет ясно. Но для того, кто о нем и не слыхал ни разу, вовсе не всё так однозначно. Кроме того, другая пара, или скорее доля лаборантов обращается с Котом как положено обращаться с благородными животными.
– И почему я должен доверять воображаемому коту в этом вопросе?
– Грубиян! Возможно, ты вообразил, что существуешь? Может это я выдумал тебя? – сказал, зашипев на меня и выпустив когти Кот.
– Я бы извинился, – сказал Ромейро. – Он никак не может быть твоим галюном.
– Очень даже может, – возразил я. – И он никак не мог меня придумать.
– Отчего ты так решил? – спросил меня старый навигатор. – Меня не удивляет твоя категоричность, присущая всем юным. Но сам факт существования твоего прошлого – это всего лишь вопрос веры.
– Да ладно. Я знаю, где и когда родился. Даже, что было тому причиной и что было до меня.
– Знаешь? – вкрадчиво спросил меня Ромейро. – Ты смог осознать это только с появлением у тебя сознания. Абсолютно все, что было до этого важного только для тебя события, тебе сообщили уже после. В готовом виде. И было ли оно до того, как ты себя осознал, ты ясно сказать не сможешь. Даже «свидетельства» этого есть у тебя лишь в твоем сознании. Или голове, как тебе удобнее. Возможно, все вокруг - только продукт твоего мышления.
– Как-то оно чересчур идеалистично, – сказал я.
– Не очень-то, – сказал Кот. – Просто он справедлив. Если есть хоть один изъян в идее, то принять ее за истину может только человек. Но никак не Кот. Или друг мой Ромейро, – он обратился к навигатору. – Будем друзьями?
– Будем, – они пожали друг другу руки. – Пить будешь?
– Пойду, узнаю, чем тут угощают, – кот, паря в воздухе, дирижаблем направился к барной стойке.
Я глянул на одну из множества безумных картин, обильно развешанных на стенах, нанесенных на угловатые неправильные многоугольники из металла. Изображенный на нём, неожиданно ясно видный, человек заговорчески мне подмигнул. Я допил напиток. Начав грызть что-то продолговатое с тарелки, я так и не смог понять, какого же оно цвета на ощупь. Но на вкус было зеленым.
– Категоричность – роскошь, позволительная только для юности, – сказал Ромейро.
– Неужели и весь пул научных знаний ничего не значит? Оно ведь, научное знание, избавляется от субъективности, и со временем, обезличившись и подтверждаясь опытом, становится объективным!? – спросил я в сердцах.
– Объективным? Не смогу с тобой согласиться. Практически полезным? Знанием, которому можно доверять с высокой достоверностью? Конечно да! Но ни один физик, разгадывающий загадки мироздания или улучшающий практическими их приложениями твое материальное, если тебе так больше по вкусу, существование не даст тебе ответ на следующие вопросы. Существует ли он объективно, или только в твоем разуме? Что было до большого взрыва? В чем смысл жизни и вообще?
– Да ладно. Понять процессы, происходящие в голове не выходя из неё же, невозможно. Нейроны, изучающие "шевеление" других нейронов - бесконечно долгое и бессмысленное занятие, – сказал я, разглядывая портреты немного под другим углом. Не знаю, что это за угол и чего этот угол, но я смог рассмотреть большинство лиц. Не все они были правильной формы, а одно вообще состояло из трех разных. Или художник наколбасил, или так и было задумано. Я старался осознать, зачем же эти три лица были слиты воедино.
– Но это, однако, не отвращает тебя от философии, – сказал приятным голосом с легким акцентом еще один человек. – Простите, я услышал предмет вашей дискуссии. И никак не могу не присоединиться к вам.
– Право говорить что угодно и где угодно тебе дали голосовые связки, – сказал Ромейро. – Садись. – он указал на последнее свободное место за столом. За исключением занятого Котом.