Неожиданно по столику пробежала трещина – и он с настоящим деревянным, а не пластиковым хрустом развалился надвое, словно прогнившая доска под нестерпимой нагрузкой. Полетели щепки. Посуда же, подхваченная магистром, так и осталась неподвижной, зависнув в воздухе.
– Осматривая это помещение Силой, ты похож на того, кто зубами разорвал упаковку с пищей и ест её голыми руками… Причем это не та еда, которую нужно есть руками, – даже не сморгнул великий магистр, словно никак не отреагировав на произошедшее. – Тебе, может, удобно и совсем не понятно, в чём проблема, но окружающим от этого не легче.
Затем он телекинезом собрал обломки столика, всё еще хранившие в себе наши противоречия, все мелкие щепки и отодвинул их в сторону. Его, кажется, не расстроила порча такой ценной и симпатичной вещи.
– Этот предмет долго не мог стать не моим и не твоим – результат ты видел, – произнес он. – Поэтому мы и не заявляем своих прав на окружающее. Это как минимум невежливо. И уж тем более не связываем себя Силой с многочисленными предметами. Это отвлекает, рассеивает внимание.
– А всем рассказываете, что стараетесь преодолеть вещизм и не создаете ненужных привязанностей, – со смешком сказал я.
– И это не лишено смысла. Но как объяснить слепому, какого цвета то дерево? Глухому от рождения, что такое звук? Вот мы и не пытаемся преподнести все наши правила посторонним так, словно бы они ощущают мир через Силу так же, как и мы. Всё равно не поймут. Надо подбирать аналогии, такие, которые будут понятны девяноста пяти процентам населения Галактики. Иначе в их глазах мы будем таинственными мистиками или, что хуже – заработаем репутацию эзотерического ордена, а то и каких-нибудь дремучих колдунов. Кстати, много ли тех предметов, которые ты хорошо и регулярно ощущаешь в Силе? – спросил он меня.
Я закрыл глаза, вызвав образы дорогих для меня вещей. Деньги, карты, мелкие безделушки… всё это полезно, но не делает меня мною. Корабль, пусть и Травера, вот он был для меня чем-то дорог. Через него я почувствовал отзвук бьющихся сердец экипажа. Невероятно тихий. Но ощутимый. Мой меч на стойке в нескольких шагах от меня – его я бы нашел вслепую в любом, самом критическом состоянии. Тот камень с Апатроса – я сбил с него струпья кортозисной породы, обнажив тусклый, агатово-чёрный кристалл. Вечерами, когда голова уставала от чрезмерной нагрузки, я любил всматриваться в сокрытые в самой его тёмной глубине всполохи пламени. Эта космическая темнота успокаивала, расслабляла своей внутренней пустотностью и скрытой от чужих глаз силой. Нечто чуть большее, чем трофей или напоминание.
Многие вещи были связаны со мной, но и я с ними в ответ. О чём я никогда раньше и не задумывался. Учитывала ли Сила эту связь?
– Достаточно, – ответил я.
– Это тяготит тебя, они привязывают к себе, если ты, разумеется, не установил эти вещи важной частью своей жизни.
– Но нет ничего дурного в любви к прекрасному, – возразил я. – Тем более, что это единственное стоящее себя чувство в масштабах вечности. Нет ничего эстетически дурного и в переразвитом любопытстве, – оправдался я.
А эстетическое начало, – единственная ценность в масштабе вечности, – подумал я.
– Ты так думаешь? Переразвитое любопытство не называлось бы «переразвитым», если бы это было позитивным качеством. Чудовищно утрируя, в твоем присутствии большинству джедаев будет неприятно. Я – ладно. Но моё звание несёт далеко не только административный смысл. Ты уже начал понимать, что распространяешь себя, не самую приятную надо сказать личность, на всё вокруг. Но само то, что ты задаешь вопросы подобного рода, однозначно говорит, что никогда ранее ты не изучал пути Силы. И тем более, не имел чьего бы то ни было руководства на этом непростом пути.
– Не стремился к этому.
– Почему? – удивился магистр.
– Было чем заняться, – пожал я плечами.
– Да, мне рассказывали занятные истории. И как оно, нравится?
– Уже порядком надоело. Я не прочь сменить род деятельности.
– Планы есть?