Поэтому, несмотря на количество оружия под рукой, здесь предпочитали пусть с огромным трудом, но договариваться, а не звенеть шпагами и свистеть плазмой. А может вовсе и не вопреки, а благодаря? В силу несговорчивости населения чётко выраженной силы, управлявшей всем сразу, не было ни в одном, даже самом крошечном районе города. Большинство служб, включая коммунальные или охранные агентства, действовали самостоятельно, как им того хотелось, собирая деньги на свою работу, как это у них получалось.
Поскольку «заботливого» государства, ценившего жизни и трудоспособность граждан сильнее, чем они сами, тут не было – обстановка, мягко говоря, была криминогенной.
За какими-то ключевыми вещами в городе следили работающие на хаттов наёмники и чиновники, но должности эти, как правило, покупались на аукционе, зачастую они перепродавались или сдавались в аренду. Или в ипотеку. Жалования за них, разумеется, никто не платил. То, как подобные чиновники выполняли свои «обязанности», должно быть, вызывало лютую зависть у любых, даже самых продажных сенаторов Республики, запустивших в казну руки по самый локоть.
Этот вселенский бардак кто-то называл анархией. Я же считал, что вытеснить маргиналов в одно место, дать им повариться в собственном соку и в итоге, рассмотрев прелюбопытное устройство их жизни, вешать на саму идею анархии удобное клеймо как минимум некорректно. Но в этой Галактике у критиков анархии давно сформировалась привычка отсылать к Нар-Шаддаа всех за неё ратующих. Спорить с таким доводом было трудно – здесь действительно была одна из форм анархии, пусть далеко и не идеальная. Здесь царил анархо-индивидуализм, почти по Штирнеру – тот самый, при котором хорошо быть богатым, сильным, хорошо вооруженным и здоровым.
А еще тут жил тот, кто владел нужной нам лоцией. И только это имело значение.
Ивендо не торопясь вёл «Шлюху» мимо уродливых коробок, на грязных стенах которых корчилась в агонии кислотная реклама – ужас эпилептика. Огни огромных голографических объявлений освещали тусклый лабиринт, пролегающий между кривыми и мрачными, лишенными души, но давно обжитыми коробками. Эти нагромождения пластали словно бы упирались друг в друга, чтобы не упасть всем скопом на далёкое дно сокрытой под их фундаментами бездны.
Корабль то нырял вниз, то поднимался выше, огибая поперечные связи, некие подобия улиц и проспектов, пестривших разноцветными огоньками. Сверкающие башни казино и бирж сменялись тусклой коростой бараков и уродливыми формами нечеловеческих термитников.
Ивендо пилотировал непосредственно. Он управлял всеми мелкими движениями и поворотами корабля вдоль всех трёх осей самостоятельно, ворочая «Счастливой шлюхой» словно своим собственным искалеченным телом, крепко сжимая в руках джойстики, ногами упираясь в педали и частично заменяя ослабшую моторику с помощью нейроинтерфейса.
Он мог бы задавать только направление полёта, как и поступало большинство пилотов, лениво шевеля одним-единственным джойстиком, но предпочитал контролировать всё вручную. Большинству не хватает собственных возможностей для осуществления прямого управления всеми этими репульсорами, тягой многочисленных двигателей во всех направлениях. Даже я иногда путаюсь во всех этих рычагах и педалях. Подобное искусство даже считалось ненужным и устаревшим – все попросту задавали вводные для автопилота, даже воевали в космосе так же – не вмешиваясь в работу автопилота на тактическом уровне, не влезая в выверенные и оптимизированные движения. Никто не опирался на интуицию и «чувство крыла» в космосе – не хватало реакции.
Ивендо это не устраивало.
Миллионы спидеров, ведомых в отличие от нас автопилотом, сновали по сотням трасс, заполняя всё обозримое пространство суматохой и движением – ведь никакого иного транспорта на Нар-Шаддаа не существовало. Ни личного, ни общественного.
Ивендо, пройдя по трассе, выделенной для звездолётов, завёл «Шлюху» в заранее подготовленный хорошо охраняемый док. Такие доки хранили нейтралитет – не вмешиваясь в разборки между владельцами судов и их недоброжелателями, не интересуясь содержимым трюмов и не задавая лишних вопросов.
Аппарель лязгнула о серый ребристый металл дока. Я сделал вслед за командой шаг наружу, втянул тяжелый воздух Нар-Шаддаа: запах душных химикатов, маскирующий процессы гниения. Как только за кораблём закрылись глухие ворота, к нам словно перекати-поле подкатились закованные в хитиновые панцири создания, затем, развернувшись, они встали на свои заостренные членистые ноги и омерзительно защелкали жвалами – капитан не нашел лучшей идеи, как выбрать док, владельцы которого были коликоидами. Хищные и кровожадные инсектоиды, словно бы перевернутые брюхом вверх, чьи кошмарные головы возвышались над их отталкивающими тораксами, произрастая с обратной от нас стороны тела. Воспользовавшись вокодерным синхронным переводчиком, Травер непринужденно начал обсуждать вопросы оплаты и доступа к кораблю. Его мало волновало то, с каким плотоядным интересом смотрели на него эти насекомые-изверги, покачивая скрипучими сегментированными шеями – капитан имел опыт общения и с более уродливыми созданиями: его не пугали переросшие всякие разумные рамки насекомые.