Так же был организован и доступ к моим официальным счетам, я мог совершать денежные переводы у муунов, сохраняя своё инкогнито. Тем более, это касалось и всех моих офшоров.
Проблемой было то, что лицензионный коммуникатор, привязанный к паспорту, такой удобный в том числе и для копов за счёт встроенных телеметрии и бэкдоров, с трудом «подружился» с моим интерфейсом. Коммуникатор не воспринимал его как полноценный компьютер, равноценного участника цифрового диалога, а только лишь как примитивное устройство ввода-вывода. Что не позволяло без специальных хитростей отправлять через коммуникатор зашифрованные массивы данных.
Республиканское устройство считало всю мою прочую электронику неэтичной и нецивилизованной, отвергая её лицензии и сертификаты.
Программы перехвата голоса, например, могли получить образцы моей речи, вести стенограмму и анализировать её на лживость или определять психическое состояние говорившего. Меня тревожила сама мысль, что кто-то обладает таким эффективным оружием. Поэтому другие не менее сложные протоколы, которыми был оснащен мой интерфейс, могли подменять мой голос бесстрастным вокодером, неуязвимым к такому анализу. Или выравнивать темп подачи текста, лишая мою манеру печатать уникальности, удаляя мой клавиатурный почерк[1].
Это поражало – вся многотриллионная Республика жила по таким правилам, мешавшим в том числе и полноценной киборгизации. Граждан ограничивали в возможностях превращения аналоговой информации в цифровую, и тем более не давали полноценно ей пользоваться или обмениваться!
Законы математики в этом оказались сильнее законов Республики или норм этики – импланты, контактирующие с мозгом, двусторонние нейроинтейфесы позволяли совершать действия, никак не контролируемые законом или обществом. Позволяли беспрепятственно устанавливать программы и расширения, контролируемые так же строго, как и распространение оружия или наркотиков.
И, если гаджеты еще можно было отобрать во время обыска, то регулярно вскрывать черепную коробку ради доступа к чужой информации было куда как сложнее. Ведь киборг – сам по себе «чёрный ящик», передающий и принимающий хатт знает какую цифровую информацию, практически всегда защищенную криптографией.
Лицензированные же киберимпланты имели закладки и не являлись полноценной частью или настоящей собственностью киборга. Это как завести у себя прямо в мозгах «Windows 10» со всеми включенными по умолчанию шпионскими протоколами. Или «Андроид», ради справедливости. Разумные шли и на это, но иметь частью своего разума то, во что в любой момент могут вмешаться – очень сильно настораживает большинство людей. Вернее, уже киборгов. Хотя некоторые культуры и виды не видели в этом ничего дурного. Кроме того, это было ещё и очень дорого, а доступные за умеренные деньги импланты были уязвимы для ионных деактиваторов.
А кое-где и убийство с помощью такой невинной штуковины, безвредной для обычного человека, суд считал убийством по неосторожности, если наличие киберимплантов не было очевидными и зримым.
Поэтому, в большинстве миров по отношению к нелицензионным киборгам действовала «презумпция виновности». Как и в отношении чрезмерно защищенных гаджетов: считалось что с помощью них можно совершать множество преступлений, в том числе и экономических, которые, не нарушая презумпцию невиновности, раскрыть логически невозможно. Нельзя никак доказать факты переговоров или сговора. Вообще никак. Зафиксировать передачу криптовалюты некоторых типов тоже ведь невозможно. А презумпция невиновности – один из краеугольных камней в основании Республики, как союза множества видов, народов и культур. Немалая часть из которых с почти религиозным рвением почитала логику и математику, законы и порядок.
При любом обвинении всегда можно было сказать, что, например, происходил обмен голографиями резвящихся фелинксов – и доказать следствию обратное было невозможно. Одних подозрений мало.
И потому было нарушено другое правило – о том, что возможность злоупотребления не повод запрещать источник возможного злоупотребления. Хотя никого из законотворцев это никогда и не сдерживало…
Государства были не готовы к тому, что могло их упразднить. Поэтому я и влюбился в подобные устройства – из-за их потенциальных возможностей. Даже мои полуразумные очки были вызовом традиционной цивилизации – не давая ей вмешиваться в свою работу. Поэтому частенько вместо вывесок и объявлений в дополненной реальности я встречал предупреждения и пожелания не использовать такое устройство. Иногда оскорбительные или весьма жёсткие. Но, со временем я научил очки самостоятельно распознавать такие неприятные вывески и всю ненужную мне рекламу и забыл про общественное осуждение.