– Логично. Вот у меня есть звездолет. А у тебя его нет. И чья доля больше? — довольно подмигнул капитан. — А кто-то и вовсе будет оплачивать наши услуги. У него же, бедняги, своего корабля и вовсе нет. И скорее всего никогда не будет. Собственность, она такая. Диктует свое.
– А тут бывают места, где её нет? — спросил я капитана.
– Общественное владение имуществом, — прищурился злорадно твилек. – Ага, встречается. Видел своими глазами. Не у людей.
– Пока есть субъективное превознесение именно своих потомков среди прочих детей, пока наши гены хотят продолжить именно себя, выиграть конкуренцию в этой итеративной гонке, мы будем собирать имущество и оставлять его именно им. И считать это справедливым. Накопление имущества ради себя — обман нашего разума инстинктами продолжения рода. Мертвым всё это не нужно. А мы все без пяти минут мертвецы. Ты думаешь, что это нужно тебе, а это просто неосознанное следование пункту программы по созданию привилегированных условий своим потомкам. Почти как и все, чем мы занимаемся, — усмехнулся я.
– Как будто в этом есть что-то плохое, — буркнул капитан.
– Как будто в этом есть что-то хорошее, — не согласился я. – Но, не выкорчевав инстинкты, неравенство не победить. То есть вообще невозможно.
– Вернемся к нашей замечательной Республике, — сказал слегка недовольно капитан. — В ней живут феерические долбоебы. Здесь одновременно дают людям понять, что они сами могут выбирать себе правителей, но не дают им возможности самим определять, кому и какие налоги платить. Подумать только — голосовать можно, но не кредитом. А ведь только это и имеет смысл.
– Интересная мысль. Голосовать кредитом… — сказал я. Капитан в очередной раз меня удивил. Хотя я не считал это глупым, поскольку искусный обман требует талантов больших, нежели принуждение к исполнению законов силой. — Ты так оправдываешь уклонение от налогов…
– И контрабанду. Если у человека есть «священное» право выбирать, то нет ли у него и права выбирать, кому и за что отдавать свои деньги?
– Но нет ли таких прав у жителей тех мест, где ни о какой демократии не слышали?
– Каких-каких прав? Ты вообще о чем, — выгнул бровь Травер. Его и без того уродливое лицо исказилось ещё сильнее.
– Действительно, — рассмеялся я. — Их же не существует.
– Но эти удивительные республиканцы говорят, что есть. Откуда следует, что…
– Если они есть, то почему бы их и не расширить? — ухмыльнулся я.
– Бинго! — хлопнул рукой о штанину Травер. — Но система по выколачиванию денег из населения дозволяет своим налогоплательщикам ровно столько возможностей, чтобы они ничего не могли изменить в свою пользу. И кто приходит им на помощь? Правильно – я!
Он, казалось, был захвачен неким чувством вовлечённости во что-то важное — сейчас, как никогда ранее он был искренен. Через призму Силы было понятно — капитан относился к своему занятию не просто как к форме бизнеса, а как к религиозному служению. Скучных и практичных наёмников это, должно быть, отпугивало, но мне нравилось находиться рядом с неординарными личностями. Да и сам он, судя по всему, находил коллекционирование таких членов экипажа вдохновляющим занятием. Наши судьбы удачно пересеклись. Если и существует такая вещь, как удача.
Я восхищался и логикой Травера. Слегка шизофреничной, но, как это в таких случаях и бывает, неопровержимой. Безумцы способны совершать совершенно неожиданные обобщения и выводы, имея зачастую невероятно стройную логику в своих размышлениях, построенных при этом на первичном абсурде. С каждым новым шагом по лестнице абстракции всё дальше удаляясь от тверди реальных явлений.
Но я как никто знаю, что всякое первичное предположение, касающееся места человека в мире и обществе, всегда абсурдно. Нет ни смысла, ни цели. Никаких обязательств. А финал всегда один. Но, совершая абсурдные вещи, я хотя бы даю себе отчет в этом. И капитан, воспринимая реальность такой, какая есть, тем не менее, находил свободную торговлю в Республике забавным феноменом, позволяющим насмехаться над двоемыслием большинства её граждан. Даже если они и не замечают его сами.
Действительно, если человека признать достаточно разумным, чтобы влиять на устройство и руководство государства и, более того, признать возможности большинства людей в этом вопросе равными, не говорит ли это еще кое о чем важном? О том, что человек тогда достаточно разумен, чтобы определять, куда тратить его налоги, участвовать лично ему или нет в войнах и других глупых авантюрах. Ведь демократия предполагает, будто бы каждый достаточно компетентен, чтобы делать разумный выбор самостоятельно. Но, отказывая человеку в распоряжении самим собой в полной мере, следует признать и то, что принимать участие в управлении целой страны он не в состоянии. И наоборот.