– Обыкновенная картина для достаточно агрессивных видов. Но не характерная для имеющих сильные социальные связи. Им проще договориться.
– У нас достаточно сильные социальные связи, — не согласился я. — Достаточные для формирования отдельных стай, племен и государств. Но не достаточно развитые, чтобы решать все переговорами. Слишком мы агрессивны. Слишком силен стайный инстинкт[12]. Думаю, на этих оправданиях стоит закруглиться. Если угроза действительно есть, защитники найдутся. Но ведь диалектическая проблема: само наличие оружия и армии побуждает к войне. Если в руках молоток, то все вокруг становится похоже на гвозди.
– Оправдываешь милитаристскую политику?
– Скорее констатирую сложившийся факт, — ответил я. — Но тут вступила в дело еще и религия. Воинам объяснили, что всем погибшим за правое дело светит путевка в рай. А принести это замечательное изобретение, причем исключительно их версии, к соседям их священная обязанность. Начальство их, правда все понимало и продолжало грабить и захватывать женщин. — продолжил я объяснение.
– Идея религии распространена в галактике, и воинственных культов в ней до жопы, но разумные виды в большинстве своем слишком рациональны для этого, — он нехорошо ухмыльнулся, уголки его губ чуть поднялись к верху — Вы люди… нет. Обожаете верить в духов и божеств. И мы твилеки, увы, тоже. И да, если люди могут выбирать себе правителей то они, к примеру, выберут чтобы их дети изучали религиозный бред, если сами они верят в это. Это же их «человеческое право» — выбирать чему учить их детей. В итоге право выбора одних порождает отсутствие права выбирать у других. Какой мозгодробительный абсурд!
– Какая чудесная рекурсия! — поддакнул я довольно. — Или замкнутый цикл, в чем я не уверен. Но это если вообще существует какой-то выбор. А не его иллюзия.
– Ты тоже любишь такие вещи, да? А насчет этих чудесных граждан Республики: они же компетентны делать выбор, верно? Так им говорят в Республике, — продолжил Травер свою мысль. — Но им говорят: нет, постойте вы не специалисты по образованию. Хе-хе. И да, конечно они могут выбирать себе правителей.
– Тебя все еще не оставляют эти мысли? — спросил я его.
– Ну не абсурд ли? — спросил он. — Он ловко распечатал бутылку с пивом. — Тебе не предлагаю, у вас людей не очень крепкий желудок. Нас придавит, и заблюешь тут все.
– Забудь, — отмахнулся. — Поведение людей не определяется рациональными причинами. Воспринимай окружающий мир, как документальной сериал «в мире животных». — злорадно сказал я.
– Умеешь ты утешить. Так что там было дальше?
– Затем возникло еще одно такое понятие, как нация и стали играть на патриотизме, — продолжил я — Инструмент, создающий и прекрасные, вдохновляющие вещи, но не нужно же давать ему ослеплять себя. Массы солдат той страны, потерпевшей поражение все прекрасно понимали. И им нравилось быть победителями, а награбленное добро и богатство поверженных стран радовало их отцов и матерей. И это было справедливо — ведь люди не равны. Так это или нет, я сам не знаю. Но конкретно эти были в этом убеждены. Их в этом убедили, или они дали себя в этом убедить — не важно. Но спроси их после окончания войны, почитайте мемуары, так все они поголовно хорошие, законопослушные граждане своей страны и патриоты. А военные преступления совершал кто-то другой. Мы просто выполняли приказ, скажут они[13]. Патриотизм обоюдоострая вещь, она может сделать миллионы, в общем-то неплохих людей, болванчиками в касках, готовых умереть за неясные им цели. Иные, кроме защиты своего отечества от разграбления или порабощения. Людям внушают с детства, что все миллионы человек вокруг них это их родственники. А страна — большая семья. Стоит только сказать «Родина (читай семья) в опасности» и они делают стойку. И прочие инстинкты, и мозг в целом отключается.
– Я думаю, что есть такая вещь, как Родина, — не согласился со мной твилек. — И если ей будет грозить опасность, то я возьму оружие в руки, — сказал, подумав немного капитан. — Хотя и пользы от этого в моём случае никакой не будет.
– И я возьму. Когда буду уверен, что это действительно интересы родины, а не компактной группы лиц, использующих подмену понятий. И мои понятия о том, что ей называть, а также понимание «справедливости» могут значительно отличаться от общепринятых. Но по идее умный человек не должен брать оружия в руки и идти воевать вообще. Были бы все умными, никто бы не брал. Разве что за большие деньги или ради конкретных благ. Тогда и войн почти не было бы. Но, как известно дилемма заключенного обычно решается иначе. И это почти все, что нужно знать о человеческом поведении, — я грустно смотрел в темноту кабины, слабо подсвеченной аварийным освещением. Мрак навевал печальные думы. — Но мир такой, какой есть и существуют государства, идеологии и религии. Хотя без фанатиков и не было бы социального прогресса, как это ни странно, но их существование меня все равно не радует. А отдельные страны имеют такие армии, что хочешь, не хочешь, а соседи ради политической и промышленной независимости обязаны иметь свои. И мы возвращаемся к проблеме с молотком. И возникает рекурсия — отказаться от молотка выгодно, но только в том случае, если от него откажутся и все остальные. Если бы их не было, то повода для войн не существовало бы. Корпорации бы вели, конечно, серьезную конкуренцию друг с другом. Может дело доходило бы до терактов и диверсий. Но смысл вести крупные разрушительные войны тогда исчез бы. Но людям не хватает разума или силы воли, чтобы изменять пути. Люди так любят быть частью целого, что не могут разорвать почти ни одно такое порочное кольцо. Ведь для этого надо обособиться, выйти из бесконечного цикла, взглянуть со стороны на все свои мотивы и суждения. А это так трудно…