Сегодня мы дарим друг друга без спешки, неторопливо пробуя и проникая глубже обычной дозволенности. Поэтому позволяю себе очертить губами каждый неровный шрам на его груди, каждую шероховатость, впитывая трепетный отклик моего мужчины и желая отдать вдвое больше. Костя не сводит взгляда, лишь надсадно дышит, отчего грудная клетка заметно поднимется, а когда мои губы накрывают блестящую головку, издаёт нечто похожее на стон и откидывается на подушке. Несколько движений по спирали, а затем вбираю член ртом, опускаясь до предела и резко поднимаясь. Возбуждённый орган реагирует заметными подёргиваниями и уже в следующую секунду повторяю манипуляции, явно ощущаю, как Островский ненавязчиво двигает бёдрами мне навстречу. Даёт понять, чтобы я не останавливалась, продолжая доставлять ему блаженство языком и губами, и я лишь ускоряюсь, помогая себе ладонью и направляя член всё глубже, пока большая головка не упирается в заднюю стенку горла, что меня не останавливает, а наоборот, подстёгивает к более настойчивым действиям. Возбуждение на пределе и мне кажется, я готова кончить лишь от того наслаждения, что доставляю Косте, почти готова поступиться собственной разрядкой, когда мужские руки переворачивают и подминают под сильное тело. Островский входит медленно, словно испытывает мою выносливость и секунду, когда я начну умолять его двигаться во мне.
– Костя, – успеваю прошептать между движениями его бёдер.
Лишь после брошенного в пустоту его имени, набирает темп и ускоряется, не оставляя без внимания мои губы, с азартом отвечающие на его проникновения. Мои руки, скользнув по плечам, обвивают шею и притягивают его теснее. Трусь сосками о его грудь и исчезаю в стонах, более не контролируя учащающиеся фрикции. Что-то тягучее и ошеломляющее окутывает меня, несёт на волнах и убаюкивает, а затем обжигает остро и пряно, когда кончаю на грани наивысшего наслаждения и неосознанно шепчу:
– Я люблю тебя…
Сквозь пелену доносится хриплый стон Островского, который, сделав ещё несколько движений, пульсирует во мне и, уткнувший в мой лоб своим, часто дышит. Так и замираем сцепленные телами, и всё ещё принимающие дрожь наших тел, оставляем на губах друг друга поцелуй, пропитанный нежностью.
Меня не покидает странное чувство тревоги: будто Костя прощается со мной, напоследок подарив всё, что имеет возможность отдать. Гоню непрошеные мысли, позволяя ладоням скользнуть по изуродованной шрамами спине, и вновь напомнить себе их хаотичное расположение и бугристые края.
Но Костя возвращает в реальность, когда отстраняется и падает на спину, успокаивая дыхание. Противный холодок обволакивает, когда лишаюсь его тепла и обхватываю себя руками, не желая поддаваться неприятным ощущениям. Ловлю на себе пронзительный взгляд, за синевой которого мечется вопрос и спрашиваю первая:
– Я свободна? – впервые неуверенно, без желания, точно зная, какой ответ получу, но так рьяно желая, чтобы он сказал «нет».
– Не сегодня, Лена, – откидывает руку, приглашая устроиться на его груди. – Сегодня ты останешься со мной, – выдыхает каждое слово в мою макушку, жадно втягивая воздух. От этого простого жеста по телу проносится электрический разряд, и я глубже зарываюсь в его шею прижимаясь.
Третью ночь подряд Костя снисходительно позволяет быть рядом, нарушая привычное нахождение в одиночестве. Неужели Островский настолько вжился в образ мужа? Или же, это возможность примерить на себя забытую роль? Мысли лениво ворочаются на грани сна, тело расслабляется, окутанное запахом Кости, и я ещё больше жмусь к тому, кого не хочется отпускать. Не теперь. Глупое сердце отчего-то тянется именно к нему. Мы выбираем человека вопреки всему: времени, обстоятельствам, возрасту и предпочтениям. Вокруг нас множество тех, кто умнее, красивее, мужественнее, но мы их не видим, игнорируя само их существование, потому что есть тот, к кому тянется душа. Ты утонул и захлебнулся тем, на ком сосредоточен весь твой мир. Никакими аргументами это нельзя объяснить. Это просто есть. Всё.
Качаюсь на краю дрёмы, каждой клеточкой ощущая пристальный взгляд. Хочу открыть глаза и повернуться, но сон не отпускает, поэтому я укутываюсь в одеяло и проваливаюсь в приятную глубину. Открываю глаза, когда рассвет вступает в свои права и сразу понимаю – я одна. Чтобы удостовериться, переворачиваюсь на другой бок, встречаясь с остывшей постелью и смятой подушкой. Ушёл. Позволив остаться, покинул меня раньше, точно зная, что я проснусь в одиночестве. Лениво потягиваюсь, прогоняя остатки сна, и сползаю с кровати, чтобы одеться и выйти на улицу. Впервые задерживаю взгляд на камере, прикреплённой на торце крыши, и точно знаю, что за мной наблюдают. Плевать. Всё-таки Парето мне законный муж, а что мы делаем за закрытыми дверьми, никого не касается, и пояснять свои действия никому не обязана.