Я спрыгиваю с коня и подхожу ближе, Мафусаил останавливается чуть поодаль.
Подхожу к женщине и застываю.
Её лицо!
Её лицо мне до боли знакомо… Я столько раз видел, как она улыбается мне…
Кааль и теперь улыбается. Только от посиневших губ не веет жизнью.
Ресницы в инее... Оттого образ Кацаль-Кааль становится каким-то сказочным. Она по-прежнему удивительно красива, но только уже мертвой красотой.
Воздух пронзает странный звук.
Я не сразу могу понять его природу.
Тряпицы на руках Кааль начинают шевелиться и я вижу младенца.
Он жив и пытается дотянуться до груди своей матери, барахтается и продолжает надрывно плакать.
Я хочу взять его на руки и понимаю, что не могу пошевелиться.
Мафусаил подходит и берет малыша.
Я знаю, почему не в силах подойти. Подобное случается редко, но все же бывает… Возникает барьер – защита от аннигиляции.
Так происходит, когда мы встречаем во времени самих себя…
Только по возвращении я узнал всю историю до конца. Кацаль-Кааль влюбилась в Генри. Это была короткая любовь. Любовь, как вспышка. Она опалила мою мать и навсегда отняла у меня.
Через девять месяцев после их встречи у моей матери родился я. Белый, со светлыми волосами - ребенок демонов по определению их ведуний.
Для Кацаль выход был – превратить ребенка в дым, иными словами, предать огню. Но моя мать выбрала изгнание.
С ребенком на руках она проделала долгий путь туда, где должен был вскоре оказаться другой я, взрослый и возмужавший. Тот, которого она уже любила, в которого верила и на которого всецело полагалась… Тот, которого она успела многому научить, хоть смерть отняла у нее дитя, когда мне не исполнилось и нескольких дней.
Моя мать верила во время и в дым…
Все мы дым…
Все мы чудо…
Мы квинтэссенция того времени, которое прожили.
Время - тоже чудо…
Время отняло у меня мать при самом рождении и вернуло её, когда я стал взрослым. Я смог научиться у нее тому, что сейчас знаю, и всему, что мне удалось познать много позже.
Мафусаил не понял тогда моего замешательства и, так как ребенок умирал, срочным порталом отбыл в двадцатое столетие, оставив меня приглядеть за перемещением каравана с севера.
Он, так же, как и я, любил двадцатые. Очень бережно Мафусаил положил ребенка в специальную корзинку при двадцатом секторе и проследил, чтобы временщик по имени Израил как можно скорее забрал ребенка к медикам. Отсюда и мое отчество найденыша. По имени того работника, что принял меня в Корпорацию Времени.
Тогда я стоял перед замерзшей женщиной совсем один и ничего не понимал. Только знал, что прощаюсь с ней в последний раз. Потому что временщикам запрещено появляться во времени, в котором они рождены.
Я вырыл глубокую яму и устелил её травой и ветками. Большего у меня не было под руками.
Я поцеловал свою мать в последний раз и неожиданно понял, каким был дураком, когда она так старалась передать мне свои знания. Тогда я думал лишь о поимке Генри и уделял ей внимание мимоходом. Но, кажется, даже этой малости моей матери было достаточно.
Она с такой радостью угощала меня пирожками и сладостями, делала маленькие подарки и украдкой нежно касалась моей руки…
Она умела наслаждаться теми мгновениями, что отмерило нам время, и быть счастливой, хотя в мельчайших подробностях знала всю историю до конца.
Я научился у тебя, мама… Я многому у тебя научился… Но осознал это, спустя годы… Когда меня перевели в 55-е, когда из оперативника стал аналитиком, а потом ушел на пенсию и мне частично заблокировали память. Именно тогда я и написал наши с тобой «Принципы гуманности»…
Автором непонятных для меня в начале жизни принципов оказался я сам.
И только теперь я понял твою фразу до конца: «Каждый имеет право выбирать свою судьбу сам». Мать выбрала любовь и смерть, пожертвовала собой ради сына, который может рассказать человечеству больше, чем смогла бы она.
Конец