— Как ты вернула её? — Баш отходит от меня, заходя дугой вокруг семейного участка.
Я знаю, что он делает. Он загоняет Тилли в «коробку», одновременно занимая позицию, с которой лучше просматривается луг внизу. На случай, если кому-то вздумается устроить на нас засаду.
Тилли выпрямляет плечи и перехватывает край плаща, поправляя тяжёлую ткань, чтобы та не путалась у неё под ногами. Умный ход, младшая сестра.
— Я принесла дар лагуне, — признаётся она, подбородок поднят высоко.
Мы с Башем встречаемся взглядами через пространство между нами. Нам не нужно говорить, чтобы понять, о чём думает другой.
Не удивлены новостью. Всё ещё удивлены её тупостью.
В конце концов, наш отец и так уже одной ногой был в могиле, когда мы его добили, потому что он полез в лагуну в поисках мести.
— Что ты ей дала? — спрашиваю я, разглядывая её, насколько могу. Она отрубила себе руку? Нет. Палец? Что-то ещё, чего я не вижу?
От одной мысли о том, что сестра отдала что-то важное ради воскрешения нашей поганой матери, меня мутит.
— Что ты у неё попросила? — Баш смещается вокруг могилы Наны. Тилли теребит плащ и делает шаг назад, пытаясь не дать ему зайти себе за спину.
Её челюсть напрягается, зубы стиснуты.
— Способ раз и навсегда сокрушить Питера Пэна.
Холод наконец добирается до меня, и меня пробирает дрожь.
Мне кажется, у Питера Пэна теперь полно слабых мест. Самое главное — Дарлинг. Потом Вейн. Возможно, даже мы с Башем.
Эти слабости — трещины в его обороне.
Но, думаю, моя мать тоже одно из его слабых мест. Только другого рода.
Она — клинок, который всегда резал по тем, по кому нужно было пустить кровь, когда ему был нужен палач.
Теперь клинок развёрнут против него, и я не знаю, умеет ли он уклоняться от его острия.
Во мне всегда жило ощущение, что то, как он убил мою мать, было трусливым выходом: произнести слова, которые феям нельзя слышать.
Он сделал это потому, что это был единственный способ ранить её, не разрубив при этом и самого себя.
Динь-Динь — ещё и слабость Питера Пэна, потому что, как мне кажется, в глубине души её предательство — одна из самых глубоких его ран. Ран, которые так и не затянулись.
Когда его собственное оружие обернулось против него, это разбило ему нахуй сердце.
Пэн делает вид, что у него нет сердца, но он любил мою мать тогда, когда, как я могу себе представить, её было куда легче любить. Возможно, она вообще была его первым видом любви. Той, что он дарил без оглядки, выбравшись из лагуны мальчишкой без имени, без истории и без матери.
Как-то у Динь-Динь и Пэна вышло так, что они прожили долгие годы в любви, прежде чем поняли, что их любовь друг к другу иная.
Назад пути тогда уже не было. И сейчас тоже нет.
Вопрос только в одном: какого хрена лагуна дала Тилли то, о чём та попросила, если лагуна так любит Пэна? Если буквально родила его? В этом нет ни капли логики.
Я думал, когда он вернул свою тень, его отношения с островом наладились. Думал, остров хочет видеть его снова на троне, с тенью у него в руках.
Как бы я ни старался это игнорировать, внутри пустило корни семя сомнения.
Нана любила Неверленд и была связана с ним куда сильнее, чем мы все. Хотя она была матерью рода и королевой-матерью, она всё равно ухаживала за дворцовым садом, выращивая и собирая еду, которая нужна была дворцу, чтобы себя прокормить, хотя многие феи могли просто выколдовать еду из воздуха. Нана говорила, что пища, рождённая магией, никогда не будет такой вкусной, как та, что рождена землёй. Под ногтями у неё всегда была засохшая грязь, кожа чуть морщинилась от мази, которой она обязательно пользовалась, чтобы защитить её от часов под палящим солнцем.
— Слушайте землю Неверленда, — говорила она нам с Башем, когда мы приходили с ней в сад. — Вы её слышите?
Мы с близнецом прятали смешки у неё за спиной, пока Нана шла меж рядов капусты.
Говорила ли с нами земля? Нет. Определённо нет.
Тогда мы были просто тупыми мальчишками.
Что говорил тебе остров, Нана? И какого чёрта он пытается сказать сейчас?
— Ты так и не ответила на вопрос, дорогая сестра, — говорю я. — Что ты ей отдала?
Она облизывает губы и выпрямляется.
— Я отдала свой трон.
— Какого хрена? — Баш бросается к ней, хватает её за ворот плаща и дёргает на себя. — На хрена ты это сделала?!
Её крылья темнеют до густого алого, взбивая воздух.
— Он всё равно был уродливый! — кричит она. — Он был символом моего дара!
— Он символ самого основания нашей власти!