Есть слишком много в истории Пэна, чего я не знаю. Годы и годы и годы. Не обманываю ли я себя, думая, что для него тоже особенная?
Может, это я здесь высокомерная.
— Они… Пэн и Динь-Динь…
— Нет, — быстро отвечает Вейн. — Они были только друзьями. Но Динь, очевидно, хотела большего.
Я с трудом сглатываю. Жаждать Питера Пэна и не получить его… не удивительно, что у Динь-Динь окончательно съехала крыша.
— А близнецы?
— А что с ними? — в голосе у него ленивое безразличие, резкий контраст к острой нотке беспокойства, которую я чувствую через тень.
Я улыбаюсь ему:
— Ты тоже боишься их потерять.
— Эти маленькие королевские засранцы, — говорит он. — Мне плевать, что они делают.
Я подталкиваю его твёрдый пресс другой ногой:
— Врун.
Он бурчит:
— Ладно. Но если ты расскажешь им, что я это сказал, я буду трахать тебя, доводить до самого края и бросать дёргаться. День за днём, пока ты перестанешь соображать.
— Я просто заставлю себя кончить.
Его язык выскальзывает, упираясь изнутри в нижнюю губу, он смотрит на меня.
Я фыркаю:
— Ладно, да, это была бы ёбаная пытка. Твой секрет в безопасности ради твоего члена и твоих крышесносных оргазмов.
— Близнецы делают вид, что им плевать на семью и на связь, которую они потеряли. Но они по ней скучают. Каждый день. Дело не только в их крыльях. Или, может, они сами не понимают, что есть что-то ещё, что-то, что сложнее измерить, сложнее назвать.
Он разминает свод моей стопы.
— Мы можем быть их найденной семьёй, и, думаю, так и будет, пока в центре всего будешь ты, держащая нас вместе. Но им нужна связь со своим народом тоже. Не только с двором, а со всеми фейри. Путь для близнецов в том, чтобы снова почувствовать себя частью народа фей.
Он переключается на другую ногу, мышцы на предплечьях перекручиваются, пока он массирует мою пятку.
— Из них вышли бы отличные правители, — заканчивает он.
Я киваю, стараясь не разрушить это настроение. Мне нравится слушать, как он говорит о других, когда не пытается спрятать свою любовь к нам. Вейн так мало показывает, но в этот момент я понимаю, что в своей неподвижности он успевает разглядеть нас, возможно, лучше, чем мы сами себя.
— И что теперь? Что нам делать с Динь?
— Доверь это нам, — говорит Вейн.
Я понижаю голос на несколько октав, передразнивая его:
— «Сядь, глупая девочка, и дай мужчинам делать работу».
— Я не это имею в виду, — в нём нет обиды. Скорее осторожность, как будто он понимает, что я просто капризничаю.
— Я могу помочь.
— Я знаю, что можешь.
— Так почему не дать мне это сделать? У меня есть тень, и я могу…
Он выпрямляется, вода хлещет вокруг него. Его пресс выходит из воды, и это обрывает мою фразу на полуслове: голая кожа, интенсивность его взгляда, тот факт, что ещё недавно он плевал мне в рот и гнал от себя прочь. А теперь мы в ванне вместе и едва переносим разлуку друг с другом.
— Она уничтожит тебя, как только получит шанс.
Его фиолетовый глаз чернеет, и я чувствую рывок где-то в центре себя: тень жаждет мести и насилия за то, чего ещё даже не случилось.
Но я чувствую и страх Вейна.
— Мы не можем ей это позволить, — говорит он.
Я киваю, и тьма отступает из его здорового глаза. Он снова откидывается и берёт мою ступню, но на этот раз его ладонь поднимается выше, к икре, и по плечам пробегает дрожь, хотя вокруг меня только жар и пар.
Он пытается отвлечь меня. И, к моему сожалению, у него выходит.
— Когда мы придём во дворец, — продолжает он, — ты будешь держаться рядом со мной. Не отходить ни на шаг ни по какой причине и ни под каким предлогом. Поняла?
— А если мне в туалет захочется?
Он сильнее давит на мышцу икры, и у меня распахиваются глаза:
— Сильно.
— Поняла, Уин?
— Ладно. Да. Поняла.
Он продолжает подниматься выше по дуге моей ноги, разминая заднюю поверхность бедра, и из груди вырывается взволнованный тихий вдох, когда его рука приближается к самому центру меня.
— На сегодня с тебя достаточно, — говорит он.
— Как ты смеешь, — отвечаю я.
Он усмехается, и это лучший звук в мире.
— Жадная маленькая шлюха.
— Всегда.
Глаза у меня снова закрыты, но я знаю, что он улыбается.
Когда мы возвращаемся в дом, Пэна всё ещё нет, зато Вейн и Дарлинг сидят на чердаке, волосы у них мокрые и растрёпанные. Я изо всех сил стараюсь спрятать тяжесть в душе.
Встреча с сестрой зудит у меня в голове, как жирная, навязчивая муха, которую никак не прихлопнуть.