У меня от удивления отвисает челюсть. Совсем не так я представляла себе конец этой истории.
— Лорны, разумеется, захотели мести, и кто мог их в этом винить? Только они не убили меня. Они изнасиловали нашу сестру, а потом убили её у нас на глазах.
Музыка умолкает, и мы замираем вместе с ней. Я ошарашена и паузой в мелодии, и его рассказом, и пошатываюсь, когда Рок отступает и начинает хлопать музыкантам, словно только что не рассказал историю, от которой у любого разорвётся сердце.
Я не хлопаю.
Слеза скатывается по моей щеке, ещё до того, как я понимаю, что плачу. Я знаю, что в мире есть жестокость. Но меня бесит, что она вообще существует.
Рок тянется ко мне и стирает слезу подушечкой большого пальца.
— Не плачь, девочка, — говорит он. — Это было очень давно.
— Да, но для разбитого сердца время ничего не значит.
И моё сердце ломается за Вейна ещё раз.
Я замечаю, как по горлу Рока проходит предательская судорога кадыка, когда он сглатывает.
— Пожалуй, ты права.
Начинается новая мелодия, и танцоры снова заполняют пространство вокруг нас.
— Похоже, твои мужчины приручены, — говорит Рок и кивает кому-то у меня за спиной.
Следуя его взгляду, я замечаю Вейна рядом с Пэном, Динь-Динь уже исчезла. Они спорят, это видно даже отсюда, а Пэн заливается фейским вином так, будто его здравый смысл держится на донышке бокала.
С Тенью я могу видеть и слышать гораздо дальше, чем раньше, но здесь слишком много людей, слишком много голосов поднимается и опадает, заполняя собой каждый клочок пространства, так что я не могу вычленить, о чём они говорят. Уверена, дело в Динь-Динь.
— Ты похожа на неё.
Я оборачиваюсь к Року:
— На кого?
— На Венди.
В его голосе больше нет лёгкости, а выражение лица не поддаётся прочтению.
— У неё черты были мягче, чем у тебя, но у вас одинаковые глаза, тот же хитрый рот.
Странно представлять, что моя прародительница была связана с братом Вейна. Здесь время ничего не значит.
— Ты её любил? — спрашиваю я.
— Смелый вопрос, девочка Дарлинг.
— Любил?
Он тяжело выдыхает и отводит взгляд:
— Я любил, как рядом с ней себя чувствовал.
— И как же?
— Позволю себе перефразировать, — он снова встречается со мной глазами. — Я любил то, что рядом с ней, пусть на миг, мог притвориться, будто вообще способен что-то чувствовать.
Теперь на его лице скорбь, морщина врезалась между тёмных бровей.
Кто-то из танцоров задевает меня сзади. Я подаюсь вперёд. Рок ловит меня, а потом вырывается вперёд, перехватывая мужчину за горло отработанным движением.
— Смотри, куда идёшь.
Мужчина синеет, задыхаясь.
— Прошу прощения, — ему едва удаётся выдавить слово. Каждый слог звучит, будто соль по камню тащат.
— Рок. Всё в порядке.
Он отшвыривает мужчину, тот пошатывается, его перехватывает друг, фейри.
— Идите дальше, — говорит Рок, и друзья стремительно уносятся прочь.
Рок зажигает ещё одну сигарету.
Я снова начинаю выискивать Пэна и Вейна в толпе, отчаянно желая не спускать с них глаз.
Пэн по-прежнему запрокидывает один бокал вина за другим. Вейн хмурится на него.
Тяжесть в груди усиливается, пока не скисает в желудке.
Вдруг Пэн и Вейн одновременно оборачиваются ко мне и ловят мой взгляд. Потом Пэн замечает Рока рядом со мной, и его лицо каменеет. Он отрывается от стойки бара. Вейн что-то кричит ему вслед.
— Пора мне идти, девочка, — шепчет Рок мне на ухо. От него тянет дымом и жжёным табаком. — Я насладился нашим танцем и надеюсь, он был не последним.
Я поворачиваюсь, не зная, что ответить, но отчётливо чувствуя, что нужно сказать хоть что-нибудь. Но Рока уже нет.
Я состарился на долгие-долгие годы, и всё же парадная одежда до сих пор сидит как влитая. Никакой магии не требуется, чтобы ослабить швы или, наоборот, убрать лишнюю ткань, когда я её надеваю.
Тилли привела нас в одну из множества примерочных в королевском крыле дворца.
Я стою за ширмой, вырезанной из тикового дерева. В древесину вставлены кабошоны с заключёнными внутри светящимися пикси-жуками, и они отбрасывают радужные блики. Я не могу понять, настоящие ли это пикси-жуки, навеки запертые внутри, или всего лишь иллюзия.
— Ну как смотрится? — спрашивает Баш из комнаты.
— Как и десятилетия назад.
Баш усмехается. Наша сестра раздражённо цокает языком.
— Если вы готовы, тогда… — говорит она.
Я выхожу из-за ширмы.
Баш подходит и становится рядом:
— Мы выглядим просто охуенно.
На нас наши королевские синие мундиры. Те самые, с золотыми листьями, вышитыми по борту и рукавам, и ещё раз по плечам, почти как доспех.
Я с ним не спорю, но мне не нравится быть разряженным, как мамина игрушка. Выставленным напоказ при дворе как разменная монета. Сейчас я чувствую себя именно так, будто Динь-Динь использует нас как средство для достижения какой-то цели. Я только не понимаю, в чём цель. Или, что ещё тревожнее, в чём состоят средства.
Тилли оглядывает нас, высоко держа голову:
— Вы снова выглядите как принцы.
— Мы всегда были принцами, Тилли-Вилли, — говорит Баш.
Глаза у неё сразу наливаются влагой, стоит ей услышать нашу старую кличку. Тилли-Вилли, как те жучки-вилли, которых мы находили, застигнутыми в мягких лепестках цветов.
У жуков-вилли яркие пятна на спинке, но ещё и жало. Тилли всегда была готова ужалить за малейшую провинность. Думаю, не стоит удивляться, что она нас изгнала.
— Для тебя — «Ваше Сиятельство», — напоминает она, откидывая плечи назад.
— Как скажешь.
В комнату влетает Каллио, явно торопясь.
— Ваше Величество, — говорит она и кланяется, а затем смотрит на нас.
Изгнанным принцам никаких официальных обращений не полагается, но Динь-Динь пообещала, что наш изгнаннический срок окончен, а в королевском облачении это уже никак не отрицать.
— Ваши Королевские Высочества, — добавляет она и кланяется уже нам.
Я всегда ненавидел всю эту напыщенность, что идёт в комплекте с короной, и находил церемониал вроде официальных приветствий с титулами невыносимо занудным.
Но дело уже не только в приветствии. Это символ того, что всё изменилось.
— Вас ждут в совете, — говорит королеве Каллио.
— Тил, — начинает Баш, — если бы мы могли поговорить ещё хотя бы минутку…
— Может быть, позже, — отвечает она, ломая пальцы перед собой. — Вы оба выглядите очень… красиво, и… я рада, что вы здесь, — добавляет она и поспешно уходит.
Баш тяжело выдыхает.
— Что ты хотел ей сказать?
— Хотел попытаться вбить ей немного здравого смысла.
— Пустая трата воздуха, — я становлюсь перед высоким позолоченным зеркалом в полный рост и выпрямляю золотую брошь на воротнике.
Он подходит сзади и отбрасывает мои руки, отстёгивает брошь, чтобы убедиться, что она приколота ровно:
— Впрочем, может, оно и к лучшему, что она нас оставила. Идеальный шанс сходить в хранилище, — он многозначительно дёргает бровями.
— Никакого ёбаного балагана, — говорю я ему.
Он отдаёт мне честь, но я-то знаю, что для этого ублюдка это ничего не значит.