Я чувствую магию внутри: кое-где она яркая и щекочущая, кое-где тёмная и зловещая.
Если меня заставить описать, как бы ощущались мои крылья или магия, не уверен, что смог бы подобрать правильные слова. Это из тех случаев, когда просто знаешь, когда чувствуешь.
В следующем проходе на полках попадаются кожаные книги, потом остроконечная шляпа, один-единственный башмак сапожника. Я петляю между стеллажами, поднимая фонарь повыше, чтобы свет разливался дальше.
— Что-нибудь есть? — кричу я, и мой голос эхом уходит во тьму.
— Ничего, — откликается Кас.
Беспокойство накрывает, когда мы добираемся до середины хранилища. Я надеялся, что смогу просто настроиться на свои крылья и сосуд, в котором они запечатаны, как слон, учуявший воду за несколько миль.
Но ничего. Только фоновый гул магии, которая мне не принадлежит.
Мы с Касом подходим к задней части хранилища, остаётся всего несколько проходов, и мы встречаемся в главном ряду.
— От этого у меня начинается тревожка, — признаюсь я.
Свет фонаря мерцает на лице моего брата. Ему не нужно ничего говорить, чтобы я понял: он чувствует то же самое.
— Осталось всего пару рядов, — говорит он и исчезает в следующем проходе.
Я ворчу себе под нос и продолжаю поиск.
Прохожу один ряд, потом следующий, минуя сокровище за сокровищем, магический предмет за магическим предметом, но ничто не откликается во мне, не звучит как моё.
Когда мы с Касом снова встречаемся у дальней стены, нам больше не на что надеяться.
Наших крыльев здесь нет.
— Динь-Динь, наверное, знала, что мы будем искать, — говорит Кас. — Я нашёл одно пустое место на полках, но не думаю, что наши крылья были там.
— Покажи.
Он отводит меня назад к третьему стеллажу. Третья полка от пола пуста от края до края. В дерево вбиты крючки, словно здесь когда-то висело несколько одинаковых предметов.
— Что тут раньше было? — спрашиваю я.
Кас пожимает плечами:
— Хоть убей, не помню, но оставшаяся магия не ощущается как наша.
С этим трудно не согласиться. У неё куда более жёсткий, острый оттенок.
— Полагаю, не могло же всё оказаться настолько просто, да? — я смеюсь, но в смехе слышится тревога.
По горлу ползёт дурное предчувствие.
— Нам пора возвращаться, — говорит Кас и опускает фонарь, позволяя ему бессильно повиснуть у него в руке, пока он идёт к выходу.
Я пьяный, а Вейн в ярости, но мне насрать.
Теперь уже совсем.
Есть ли вообще смысл хоть в чём-то?
Всё оказалось ёбаной ложью.
Когда Дарлинг возвращается к нам, а Крокодил исчезает, уползая, несомненно, в какую-нибудь сырую нору, Вейн выталкивает меня из тронного зала в обеденный. Музыка здесь тише, где-то далеко слышится лишь глухой барабан и протяжный перебор струн. Голоса разносятся гораздо отчётливее — смех, заигрывания, веселье.
Их счастье заставляет меня захотеть орать.
И подумать только, я верил, что был ребёнком, рождённым первозданной силой Неверленда…
Жалко, если задуматься.
Мысли темнеют, и я выхватываю бокал у проходящего мимо слуги. Опрокидываю в себя вино, прежде чем Вейн успевает понять, что я сорвался с поводка.
— Да прекрати ты уже, — выдыхает он и выдёргивает бокал из моих пальцев.
— Какой в этом смысл? — спрашиваю я его.
— О чём, блядь, ты вообще говоришь?
Я широко, размашисто, жестикулирую в сторону переполненного обеденного зала. Потолок здесь тоже куполообразный, оплетённый лианами, как и в тронном. Но нет ни помоста, ни величественности, кроме размеров. С лиан свисают дополнительные светильники, разбрасывая пульсирующий свет по залу.
— Пэн, — Дарлинг берёт меня за руку и сжимает её. — Что тебе сказала Динь-Динь?
Я фыркаю и плюхаюсь на ближайший пустой стул у длинного стола. По центру тянется композиция из цветов и мха: незабудки, огненные кисти и звёздные лилии.
Вейн занимает место напротив, а Дарлинг садится справа, всё ещё удерживая мою руку.
— Ещё вина! — ору я всем, кто готов слушать, и тут же к нам подскакивает слуга с подносом.
— Нет, — говорит Вейн. — Больше вина не будет.
Слуга колеблется, не понимая, кто тут главный. Ясно же, что я. Я щёлкаю пальцами. Он делает шаг ко мне. Вейн даёт своему фиолетовому глазу почернеть, козлина, и слуга мгновенно ускользает прочь.
— Зачем ты меня донимаешь? — спрашиваю я.
— Что тебе сказала Динь? Почему ты ведёшь себя как ноющая пиздюшка?