С тех пор как мы с Вейном делим Тень Смерти Неверленда, от него уже не спрячешься. Он знает всё, что я чувствую. Всё, чего боюсь.
Я не знаю, почему от этой мысли глаза начинают жечь слёзы.
Разве я не всегда тянулась к любви? К тому, чтобы меня защищали и заботились обо мне?
Тогда почему я чувствую себя такой до чёрта уязвимой? Его интимное знание всех моих слабостей колет, как новая шерсть.
— Что-то не так, — говорю я ему.
Кас выбирается из кровати и подходит к ряду окон. Его дыхание клубится в воздухе.
Ужас растёт.
— Где Питер Пэн? — спрашиваю я.
Мы оглядываем комнату, наконец замечая, что его нет. Он убежал в свою гробницу? Мы для него — слишком много? Я для него — слишком много?
Съезжая с края кровати, я подхожу к Касу у окон. Его распущенные волосы ниспадают ему на плечи, порыв ветра подхватывает прядь и взвевает её вокруг нас, как занавес из тёмного шёлка. Кончики щекочут моё голое плечо.
Снаружи Неверленд укрыт тонким покрывалом снега, а за домом пляж сереет, волны с грохотом бьются о берег.
Ужас обвивается вокруг моих рёбер, как змея.
Я поднимаю на Каса взгляд:
— Ты когда-нибудь видел Неверленд таким?
Его глаза прищурены, устремлены к горизонту, брови сведены.
— Никогда, — признаётся он.
— Что это значит?
И тут я слышу далёкий шум сражения. И там, в лесу, вспышку золотого света.
Я знаю, что это Пэн.
На мне только майка и трусики, поэтому я хватаю первую попавшуюся вещь — джинсовые шорты с обрезанными краями. Баш уже выскочил за дверь, и я следую за ним через чердак, по балкону и вниз по лестнице.
Вдали кричат чайки, и волны ревут на пляже.
Ужас колотится в мою грудину.
Что-то не так.
Что-то не так.
Этот ужас не мой.
Теперь я это понимаю, пока перехожу через задний двор, снег кусает мои босые ступни, немея пальцы.
Ужас принадлежит Питеру Пэну, и каким-то образом я чувствую, как он пульсирует по корням Неверленда.
Что-то очень, очень не так.
И когда мы с Башем выходим на поляну в лесу, обнаруживаем, что Питер Пэн там не один.
— Охренеть, — выдыхает Баш.
Женщина с блестящим чёрным клинком у горла Питера Пэна. Она прижимает его к толстому стволу дуба. Кровь стекает из разрыва на коже и струйкой бежит по его обнажённой груди.
— Кто это? — спрашиваю я у Баша. — Чего ты хочешь? — обращаюсь я к ней.
И тогда она поворачивается ко мне, полные губы растягиваются в широкой улыбке.
И я понимаю сразу, потому что уже видела её в видении, в том самом, где она убила моего предка, первую из рода Дарлинг.
— Динь-Динь.
Она отступает от Пэна и лёгким движением запястья убирает нож.
— Какое удовольствие познакомиться с тобой, Уинни Дарлинг.
Её крылья взмахивают, поднимая её над лесной почвой. Она зависает всего в нескольких метрах над землёй, пока вокруг неё кружит золотая пыльца, разгоняя мрачную серость этого утра.
— Этого не может быть, — говорит Баш.
— Мой прекрасный мальчик, — Динь-Динь подлетает к нему. Он отшатывается.
— Не подходи ко мне.
Она выпячивает тонкую нижнюю губу.
— Разве так встречают мать после стольких лет?
— Ни хрена подобного, — выпрямляется Баш. — Это ёбаная шутка. Это Тилли так делает? — он оглядывает ближайший лес. — Хватит, сестра. Это ни хуя не смешно!
Динь-Динь снова опускается на землю, крылья замирают. Она делает шаг к Башу, но я перехватываю её.
— Ты слышала его, — говорю я ей.
Она на пару сантиметров выше меня, но у меня половина Тени Неверленда, и отступать я не собираюсь.
— Девчонка Дарлинг, — она поднимает руки ладонями вперёд, демонстрируя невинность. — Я всего лишь скучала по своему сыну. Разве мать не может обнять его после того, как провела полвечности во тьме? — она бросает выразительный взгляд на Питера Пэна, и у того играют желваки.
По тропе раздаются шаги, и через секунду к нам присоединяются Вейн и Кас.
— Како… — начинает Кас.
— Я в курсе, — обрывает его Баш.
Они переходят на свой фейрийский язык, и между нами беспорядочно перезваниваются колокольчики.
— Обещаю, я настоящая, — отвечает Динь. — Плоть и кровь, — она протягивает руку. — Давай. Я сама учила вас обоих распознавать иллюзии. Проверь меня.
Кас обходит меня, и у меня перекручивает внутри.
Мне это не нравится.
Кас тянется к ней и прикладывает широкую ладонь к её щеке. Она прижимается к его руке, и злость перевешивает страх.
Я и так знаю, что она им играет, пытается изображать, будто полна материнской любви.