Потерянный Мальчишка бросается на меня, и Вейн встаёт между нами, обвивает рукой шею мальчишки, разворачивает его и резко дёргает назад.
Громкий хруст его сломанной шеи разносится по поляне.
Если Динь-Динь мертва, разве Потерянные Мальчишки и фейри не должны больше не быть под её контролем?
А затем глаза Динь-Динь распахиваются, и она снова смеётся, пронзительно, так, что у меня начинают ныть уши.
Она поднимается на ноги, выдёргивает клинок из груди и отбрасывает его в сторону.
— Как будто это могло меня остановить.
Моя любимая часть драки — это наблюдать.
Я смотрю с балкона домика на дереве, как Питер Пэн теряет свою тень, как принцы возвращают себе крылья, а потом все сходят с ума из-за пропавшей Дарлинг, и Динь-Динь срывается, потому что ей не дают добиться своего.
Единственный раз, когда мне хочется, чтобы у меня был попкорн, а не арахис.
Вейн, истекающий кровью, но живой, уходит в одну сторону, следуя по следу своей Дарлинг. Близнецы и Пэн уходят в другую, и в итоге они разделяются.
Я нахожу Питера Пэна у лагуны, распластавшегося на песке.
Раскалываю арахисину, и он морщится, приподнимая голову ровно настолько, чтобы увидеть, что это я, а затем снова роняет её в песок.
— Ты дуешься? — спрашиваю я и бросаю арахисину в рот.
— Я не в настроении, Рок.
— Ты плачешь? — спрашиваю я вместо этого.
Он вздыхает и закрывает глаза руками, не чтобы скрыть слёзы, а чтобы продышаться сквозь раздражение из-за меня.
— Не делай вид, будто у мужчины нет права на свои слёзы, — говорит он сквозь ладонь.
Я сажусь рядом с ним, поджав одно колено, чтобы упереться в него рукой, и продолжаю щёлкать орехи.
— Пожалуй, это справедливо. Я в своё время тоже пролил слезу-другую.
Убирая руку, он смотрит на меня, затем подтягивает себя в сидячее положение.
— По каким причинам?
— Мы делимся уязвимостями, Питер Пэн?
Он достаёт сигарету и закуривает, затем подтягивает колени и кладёт на них руки. Его выдох — струя дыма. Он выглядит усталым. Разбитым. Я его не виню. Он только что пожертвовал своей тенью ради фейской херни и своей пиздёнки Дарлинг.
Не уверен, что я бы принял такое же решение.
— Ладно, — говорю я ему. — Слёзы пролиты. Я расскажу тебе о трёх случаях. Первый: я сломал руку, когда был мальчишкой. Выпал из когтей драконьей плакучей ивы. Сломал в двух местах. Больно было что пиздец. Второй раз — когда я съел девушку, которую не должен был.
Взгляд Пэна впивается в мой.
— И не в приятном смысле, — уточняю я.
— А третий?
— Когда я услышал последний вдох моей сестры.
Он кивает, словно ожидал именно этого.
— Вейн никогда себе не простит, что потерял Лейни. Должно быть, она была особенной девочкой.
Я выдыхаю.
— Она была той ещё задницей и любила нас поддевать, своих старших братьев, потому что знала: мы бросимся на что угодно, лишь бы защитить её. Мы были немного контролирующими, признаю.
Сигарета зажата между его пальцами. Он делает ещё одну долгую затяжку, глядя на песок.
— А по какой причине Король Неверленда может пролить слезу-другую?
Я и так знаю, конечно, но мне нравится ковырнуть рану, просто чтобы посмотреть, как она кровит.
— Я потерял всё, кем я являюсь, — признаёт он.
— И что теперь сделает Король Неверленда, когда у него ничего не осталось?
Он глубоко вдыхает.
— Сейчас я просто пытаюсь понять почему.
Он кивает на тёмную воду. Там нет никаких плавающих духов. Никаких завитков мерцающего света.
— Почему лагуна вернула Динь-Динь, если не затем, чтобы преподать мне урок?
Я сомневаюсь, что лагуна воскресила мёртвую фею просто чтобы наказать его. Он явно не знает, что фейский трон был создан Мифотворцами, прошит тёмной магией. Заставляет задуматься, не было ли правление фейри, с тех пор как трон оказался у них, затянуто тьмой и невезением. Мы никогда не узнаем, потому что я единственный, кто знает, что нужно задать этот вопрос, и я же единственный, кому на это в общем-то насрать.
— Думаю, лагуна пыталась предупредить меня, — говорит Пэн. — Похоже, я не прислушался.
— Задним умом игра с нулевой суммой, где время побеждает, а ты проигрываешь. Всегда.
Он докуривает сигарету, стряхивает горящий уголёк и зарывает его в прохладный песок.
— Я думал, как только верну свою тень, всё снова станет правильно.
— Нет, — говорю я ему. — Ты думал, что это будет легко. Ты думал, что однажды в будущем окажешься в точке, где твои проблемы растают. Это ловушка, Питер Пэн. Я живу очень долго и видел очень многое, и я могу тебя заверить: нет такой точки в будущем, где не существует проблем. Где твои сомнения исчезают. Где трудности уходят. Где всё легко. Нет такой точки в будущем, где это не болит вот здесь, — я стучу себя по груди, — когда что-то, что ты любишь, ломается или бросает тебя. Есть только сейчас и то, что ты сделаешь с этим сейчас.