Он бросает на меня взгляд через плечо.
— Пожиратель Людей рассуждает философски?
Он смеётся сам себе. Я раскалываю ещё одну арахисину и отправляю орех в рот.
Мы молчим какое-то время. Сучья деревьев поскрипывают, когда меняется ветер.
— Из любопытства: что тебе сказала лагуна? Какой урок ты не услышал?
Он шевелит пальцами, и я протягиваю ему орех.
— Поттерсы9? — спрашивает он.
— Те самые, единственные и неповторимые.
— Знаменитые орехи, — шутит он.
— Даже печально известные.
Он съедает жареную сердцевину арахиса.
— Помнишь, как ты швырнул меня в лагуну? Когда вы с Крюком пытались убить меня?
— Да, как же забыть?
Он смеётся.
— Духи утащили меня на дно и сказали: «Небывалый Король, Небывалый Король… пропитанный тьмой, до смерти боящийся света. Нельзя иметь свет без тьмы».
Интересный выбор слов.
Я смотрю на него. Ветер треплет ему волосы. Думаю, где-то глубоко внутри одна из причин, по которой я сопротивлялся тому, чтобы начать его любить, в том, что он до невозможности похож на бога. Несокрушимый. Непокоримый. Далёкий и нечитаемый. Чертовски отличный экземпляр.
За все мои годы, за всех людей, которых я встречал, мистических мужчин и могущественных женщин, богатых, знаменитых, королевских, скрытных, никто из них, ни один-единственный, так и не смог пролить свет на то, откуда взялся Питер Пэн.
И, возможно, это вторая причина, почему я сопротивлялся тому, чтобы начать его любить. Из всех мифов Семи Островов он единственный, кто уцелел.
Нельзя иметь свет без тьмы. Это я знаю наверняка. Но очень немногие готовы так полностью шагнуть во тьму. Разрушить себя на спуске, чтобы потом выбраться наружу преображёнными.
Я встаю.
— Следуй за мной.
Я иду по пляжу, скидывая сначала ботинки, потом штаны. Пэн колеблется, но затем присоединяется, и мы вместе заходим в воду, пока она не доходит нам до бёдер.
— Ты доверяешь мне? — спрашиваю я его.
Лицо Пэна остаётся пустым, когда он говорит:
— Абсолютно нет.
— Тогда перефразирую. Ты доверяешь тому, что я знаю вещи, которых большинство мужчин не знают?
— Полагаю, да.
— У меня есть теория насчёт послания лагуны. Хочешь её услышать?
Он проводит языком по зубам, обдумывая.
— Мужчине, у которого ничего нет, нечего терять, — напоминаю я ему.
— Ладно. Тогда слушаю, — ворчит он себе под нос.
Снег больше не идёт, но воздух всё ещё резкий, небо всё ещё затянуто облаками. Песчаное дно лагуны холодит ступни.
— Значит, примерно так, — говорю я Пэну и бросаюсь на него.
Человек, потерявший всё, не может сражаться с чудовищем, у которого есть хотя бы половина больше, чем ничего.
Я держу Пэна крепко, когда заталкиваю его под воду. Он не сильнее меня. Не тогда, когда без своей тени, и поражение уже просочилось в его вены, расползаясь, как инфекция.
Он дёргается. Вода хлещет вокруг нас. Его ногти впиваются мне в кожу, пока он судорожно пытается за что-то ухватиться.
Я ловлю последний миг, когда он ещё жив, когда его глаза ищут меня сквозь кружево воды, когда его рот распахивается и внутрь врывается вода, и его тело делает последний рывок.
За старание ставлю ему 3 из 10.
Для верности я держу его под водой ещё минуту. Я почти слышу, как секунды отщёлкиваются у меня в голове.
Тик-так, тик-так.
И когда я отпускаю его, он не всплывает на поверхность.
Вместо этого он тонет.
Вниз.
Вниз.
Вниз он погружается.
Пока тьма не поглощает его целиком.
Всё ещё теория. Но когда секунды превращаются в минуты, теория становится куда более шаткой.
Я возвращаюсь на берег, одеваюсь, отряхиваю куртку и снова набрасываю её на плечи. Перекусываю, пока жду.
Чем дольше тянется время, тем меньше во мне уверенности. Но, по правде говоря, если Питер Пэн умрёт, я выиграю. Если он останется жив, тогда он поблагодарит меня за помощь, и я снова выиграю.
Я нахожу место у кромки леса, где упало дерево: толстый ствол идеально устроился в песке и мху.
Я устраиваюсь поудобнее, с арахисом в руках, и жду.
Тогда
Волк наблюдает, как Мать пересекает пляж, с огромным, свернувшимся листом в одной руке и орущим младенцем в другой.