Кас отдёргивает руку, словно обжёгся.
— Видишь? — крылья Динь светятся ещё ярче в сером свете.
Кас потирает пальцы, будто не может в это поверить, будто ищет подвох.
— Как это вообще возможно? — спрашивает Баш.
— Неверленд всегда был местом магии и невозможного, разве нет, Питер Пэн? — Динь-Динь поворачивается к нему, всё ещё прижатому к стволу дуба, с кровью, стекающей по груди. Он выглядит ошеломлённым. Сильнее, чем мне хотелось бы признавать.
— Ты был первым воплощением магии и невозможного, — продолжает она. — Не так ли, Питер Пэн? За всё то время, что я провела там, внизу, с духами лагуны, слышишь много любопытных вещей о мифах и людях. И о людях, которые воображают себя мифами.
Пэн каменеет.
— Хватит, — Вейн выходит на середину поляны. — Чего ты хочешь? Скажи и свали нахрен.
Динь склоняет голову, глядя на Вейна снизу вверх, и моя территориальная внутренняя стерва едва не валит деревья.
— Я знаю тебя, — говорит она. — Тёмный. Духи лагуны тебя обожали, — она тянется к нему, будто собираясь провести пальцем по его груди, но он перехватывает её руку ещё до того, как она касается его.
— Осторожнее, — предупреждает он.
— А не то что? — спрашивает она.
— А не то я отправлю тебя обратно на дно лагуны. Без лишних вопросов.
— Можешь попробовать, — она делает пируэт, её крылья то распахиваются, то складываются, и снова раскрываются. — Питер Пэн уже произнёс непроизносимые слова, — Динь неодобрительно цокает языком. — Я не хочу ссориться, — добавляет она. — Я пришла загладить вину. Протянуть оливковую ветвь, — её голос поднимается, когда она раскидывает руки. — Приходите во дворец фейри на пир и празднование моего воскрешения. Мы все можем быть друзьями.
— Мы не такие уж тупые, — говорит Баш.
— Конечно нет. Ты мой сын, и я хочу, чтобы ты вернулся домой, туда, где тебе место.
Кас встаёт рядом со своим братом-близнецом.
— Дворец фейри больше не наш дом.
— Я могу это изменить, — Динь-Динь сворачивает на ближайшую тропу. — Я попросила вашу сестру снять с вас изгнание и вернуть вам крылья. Это минимум, который мы можем сделать, чтобы показать свои благие намерения, — она замирает посреди тропы и оглядывается на нас через плечо. — Давайте объединим Неверленд и прекратим сражения. Это всё, чего я теперь хочу. Возвращайтесь домой, мои дорогие сыновья. Дворец готов принять вас с распростёртыми объятиями.
Крылья, сияющие в мутном, полном снега дневном свете, поднимают её в воздух, и она исчезает за ближайшим поворотом в облаке фейской пыльцы.
Мои глаза жгут, пока я смотрю ей вслед, близнец рядом со мной застывает так же неподвижно.
Мы не в силах отвести взгляд.
— Это реально? — спрашивает Кас.
— Если нет, то это лучшая иллюзия из всех, что я когда-либо видел.
Неужели наша дорогая сестрица пала так низко? Заманивает нас миражом собственной матери?
Сердце колотится, руки трясутся. Я не могу игнорировать давящую тяжесть у грудины, подталкивающую меня что-то сделать. Но что? Что, чёрт побери, нам с этим делать?
Если она настоящая, то как? Как она вернулась?
Я не понимаю, злюсь я, мне грустно, горько, или я в ужасе, или восхищён… или всё сразу. Возможно, мои эмоции похожи на миску бабушкиного супа из всего, что осталось от урожая. Все овощи с конца сезона: мелко порезанные, пюрированные, помешанные, помешанные и ещё раз помешанные.
Нана ненавидела нашу мать. Тогда я думал, что это нормально, когда между матерями и бабушками идёт соперничество. В конце концов, обе должны были любить моего отца, и борьба за внимание и расположение короля никогда не казалась мне чем-то странным.
Но теперь я понимаю: Нана ненавидела Динь-Динь, потому что та была бессердечной сукой.
Нана ненавидела Динь-Динь, потому что Динь-Динь не любила моего отца. Она просто им пользовалась.
Была ли она всегда такой? Иногда я задумываюсь, какой была моя мать до того, как потеряла Питера Пэна и окончательно слетела с катушек.
А теперь…
Когда золотое сияние Динь тает вдалеке, я наконец поворачиваюсь и смотрю на Пэна.
Его взгляд всё ещё прикован к той самой точке, но сам он находится гораздо дальше.
Физическая, почти осязаемая боль прорезана в тонких линиях вокруг его глаз.
Мать могла ненавидеть большинство людей и раздавала любовь так же щедро, как камни отдают кровь, но всегда был один человек, рядом с которым казалось, что сердце у неё всё-таки есть.