Гвен тошнило, она плохо себя чувствовала, и — самое главное — она чувствовала себя как-то неправильно.
Она села в чёрный «Сааб». Окна были запотевшими. Джеймс дремал на пассажирском сиденье.
— Всё готово? — спросил он, открыв глаза, когда хлопнула дверь.
Гвен бросила свою сумку на заднее сиденье, но та зацепилась за подголовник. Гвен раздражённо убрала её.
— Гвен? В чём дело?
Повозившись с ключами, Гвен откинулась на спинку сиденья.
— Там был Рис.
— Чёрт. Он был грубым с тобой?
— Нет, — мрачно ответила она. — Он не такой…
— Хорошо, хорошо. Я просто…
— Не надо.
— Извини.
Она обернулась к нему.
— Он был таким грустным. Таким растерянным.
— Гвен…
— Я сделала это с ним. Я. Это моя вина. Я попыталась объяснить, зачем пришла, но получилось плохо, понимаешь?
— Всё образуется, — сказал Джеймс.
— Это обещание?
— Да.
— Хотела бы я быть такой же уверенной. Всё это становится просто отвратительным.
— Всё будет хорошо.
— Я ненавижу врать.
— Ты говорила. — Джеймс немного помолчал. — Так что, ты всё ему рассказала?
— Что, например?
Джеймс пожал плечами.
— Нет. Об этом я ему ничего не сказала. Ещё слишком рано.
— Ладно. Ты права. Слишком рано. — Он выглядел немного подавленным, но в тот момент Гвен было всё равно.
Он вытер окно рукавом и выглянул на улицу.
— Йанто звонил.
— Да?
— Спрашивал, где я. И ещё спрашивал, не знаю ли я, где ты. Что-то случилось.
Гвен завела мотор.
— Хаб? — спросила она.
— Нет, — ответил Джеймс. — У меня есть адрес. Йанто сказал, что мы должны встретиться с Джеком там.
Гвен выехала на дорогу.
Глава одиннадцатая
Бьюттаун, старое сердце индустриального Кардиффа, когда-то находился у самых доков. По мнению самых консервативных местных жителей, он располагался там до сих пор.
Но теперь Кардифф вступил в постиндустриальную эпоху. Сажа и угольная пыль от металлургических заводов больше не скрывали дневное солнце. Грязные поезда больше не курсировали туда-сюда по линии Тафф Вейл. После модернизации стоимостью в три миллиарда фунтов доки больше не назывались доками. Теперь они стали заливом, сверкающим новизной и современным, где обедали люди в строгих костюмах, где процветали различные бистро, а за несколько сотен тысяч можно было купить пентхаус на набережной, с видом на дамбу. Однако те старые местные жители до сих пор называли этот район Бьюттауном, борясь с наступлением перемен, которые уже давно произошли.
Всё, что осталось от Бьюттауна, всё, что увековечило это имя, теперь было погребено в центре района, сдав позиции кирпичным многоквартирным домам и высоткам, построенным в 1950-е годы; и лишь кое-где улицы пересекались призрачными венами железнодорожных насыпей с постепенно рушащейся викторианской кирпичной кладкой.
Безукоризненный блестящий чёрный внедорожник нёсся по Анджелина-стрит, словно борзая, преследующая добычу. Мимо пролетели ряды домов и мечеть. Пробки на дороге, уличный рынок, витрины магазинов, в это утро вторника всё ещё закрытые металлическими ставнями, словно рыцари в шлемах с опущенным забралом.
— Церковь? — в седьмой раз спросила Тошико.
— Терпение. Мы скоро приедем, — сказал Джек.
Он свернул на Скин-стрит и ударил по тормозам, когда дорогу внедорожнику преградил мусоровоз. Джек повернул голову, опёрся рукой о спинки сидений и отъехал назад, затем направил автомобиль влево и снова вправо. Под колёсами захрустели камешки.
Он провёл внедорожник по узкому проезду между старыми магазинами и стремительно выехал на засыпанный гравием пустырь. Старые автомобили, стоявшие на кирпичах, смотрели на них ржавыми глазами фар.
— Это здесь? — спросила Тошико.
Джек потянул рычаг ручного тормоза.
— Это здесь. Что у тебя есть для меня?
Она пожала плечами и наклонилась к дисплеям на приборной панели, на одном из которых демонстрировался анализ даты, а в другой был встроен шаровой манипулятор.
— Ничего? — предположила она.
— Продолжай.
— Отсутствие фактов. Недостаток данных. Что, по-твоему, я должна сказать?
— Именно это, — сказал Джек. — Здесь ничего нет.
— Тогда зачем…
— Вообще ничего. Понимаешь?
— Э-э… нет?