Тут же с отвращением он подумал, что взял фальшивую ноту: эдакий папашка-педофил.
Но девиц этот интонационный faux pas не смутил.
— Да мы никто, — сказала блондинка, — вы лучше про себя расскажите.
— Вы человек, видно, зрелый, опытный, — подтвердила брюнетка.
— Ну и что? — машинально произнес Колычев.
— Как? Интересно же.
— Ну ладно, — согласился критик. — Выпьем сначала чуть-чуть. Для знакомства. Меня Олег зовут.
— Луша, — представилась блондинка.
— Ух ты, — удивился Колычев. — Что же за имя такое?
— Обычное. Лукерья.
— Нет, не обычное. Интересное имя.
— Да это… Родители выебнулись, а я теперь отдувайся.
Луша произнесла непристойность с неожиданной и несколько иронической легкостью — так произносят матерные словечки актрисы или журналистки, употребляя их как стилистическую краску, одну из многих. Колычев подумал было, что девчонки-то, пожалуй, могут оказаться не так просты — но он отогнал от себя эту мысль и втянул большой глоток пива.
— Даже красиво, — сказал критик. — А ты? — он повернулся к брюнетке.
— Катя Кукуева.
— Что? Почему Кукуева? — опешил Колычев.
— Фамилия такая.
— Понял. Так и звать тебя — по имени и фамилии?
— Не обязательно. Можно просто — Катя. А можно — Кукуева.
— Да не еби ты мозги человеку, — вмешалась Луша. — Она все иронизирует, знаете, — пояснила девица, обращаясь к Колычеву.
— Это дело хорошее, — произнес он. — А вы студентки?
— Студентки, — кивнула Катя.
— Чего, если не секрет?
— Она — ТИКСа, я — ПАРАТЭ.
Названий этих учебных заведений Колычев не знал, но расспрашивать ему показалось неудобным. «Что я, в самом деле?» — подумал он и решил сказать что-нибудь о себе.
— А я — критик.
— Да мы знаем, — сказала Луша.
— Откуда? — изумился Колычев.
— Вас вчера по телевизору показывали.
— А, да. Но это ж дневная программа, неужели вы такое смотрите?
— Бывает.
— Я-то думал — только MTV.
— MTV тоже.
— Я вообще-то сейчас другим занимаюсь, — объяснил Колычев. — Выборами.
— Кого выбираете? — спросила Катя.
— Справедливость, — ответил Колычев цитатой из предвыборного слогана Полумерова.
— Да? — с сомнением произнесла Луша. — А вы что, верите в справедливость?
— Ну, может, не столько в справедливость — понятно же, что она исторически недостижима, — сколько в людей, которые ее обещают.
— Козлы они все, — вздохнула Катя. — В нашей Тюрбании пиздить надо просто всех подряд, тогда и будет справедливость.
— Так уж и подряд? — прищурился Колычев.
— Ага. Подряд. Это дешевле.
— Что значит — дешевле? — не понял Колычев.
— То и значит. Вот у нас из десяти — девять воруют чего-то там. Берешь, каждого десятого сажаешь — из оставшихся девяти семеро воровать перестают. Просто же.
— Это сталинщина прямо, — сказал Колычев. — Не ожидал встретить в молодом, так сказать, поколении.
— Да это она одна у нас такая, — засмеялась Луша. — Юная пионерка.
— А вы?
— Я — нет, я анархистка.
— Похуиска, — вставила Катя.
Луша пожала плечами и обезоруживающе улыбнулась. «И в самом деле похуистка», — подумал Колычев. При том, он не мог бы еще определить, какая из девушек нравится ему больше: в каждой было что-то привлекательное и однако же пугающее.
— А вот что, — предложил Олег, — давайте перейдем на «ты»?
— Прям так сразу? — спросила Луша.
— А вы уверены? — добавила Катя.
— Уверен, — улыбнулся Колычев. — Кстати, я не спросил: может, вы есть хотите?
— Да нет.
— Тогда — еще пива?
— Можно.
Из бара вышли в половине первого. Дождь продолжался — по-прежнему несильный, по-прежнему обложной.
Шли по Камергерскому.
— А хотите стихи? — спросил Колычев и, не дожидаясь ответа, начал читать: