Я не поленился съездить в ту местность. Тихая прогулка по тенистым улицам, под раскидистыми соснами, обернулась одним из самых загадочных ментальных приключений моей жизни.
Но по порядку.
Не без труда отыскав среди дачных перелесков, покосившихся заборов и недостроенных кирпичных коттеджей нужный адрес — Красных Комиссаров, 17 — я, через пролом в ограде, проник на территорию опытной базы.
Здесь царила мерзость запустения. Тропинка, вившаяся меж кустов, была усеяна пивными пробками. То тут, то там в траве весело поблескивал использованный презерватив. Через несколько минут пути передо мной открылось приземистое здание с колоннами. Вид его не сулил ничего хорошего: выбитые, кое-как заколоченные досками окна, нелепый амбарный замок на двери. Предательская мысль о том, что надо готовиться к неудаче, мелькнула у меня. К счастью, я догадался обогнуть корпус.
Раздвинув крапиву и лопухи (под ногами при этом что-то мерзко хрустело), я оказался на небольшой утоптанной площадке. Здесь была жизнь: колебалась на ветру, вздуваясь и опадая, сохнущая простыня, ворочался в пыли беспородный тузик и из окна приземистого барака подмигивала герань.
Экий парадиз, подумал было я, но оборвал течение успокоительных мыслей: мне ли, в последнее время занимавшемуся футурологией секса, было не знать, как глубоки пропасти ада, разверзающиеся за самыми идиллическими на первый взгляд картинками.
Так и оказалось: когда открылась дверь барака и на крыльце, ожегши меня взглядом выцветших голубых глаз из-под косматых бровей, показался статный старик, небо словно потемнело.
Да! Я несомненно стоял на пороге тайны.
— Что угодно? — по-старорежимному спросил, а вернее, выкрикнул, старик.
Я подошел ближе, представился: такой-то, журналист, хочу сделать материал об опытной станции.
— Тут, молодой человек, не станция, — строго сказал старик. — Тут — база.
— Что, и сейчас? — невольно спросил я.
Старик только закряхтел. Ясно: это был обломок империи, один из тех, кого море времени окатало, как прибрежную гальку, да вот не утянуло в пучину, а оставило до поры в полосе прибоя.
В результате универсальный развязыватель языков в виде бутылки сорокаградусной сделал свое дело. Через каких-нибудь полчаса, расположившись на врытых крепко в плотную землю лавках, у дощатого стола, мы мирно беседовали.
Белье по-прежнему вздувалось и хлопало под ветряной тягой, старик то мрачнел, то светлел лицом, вспоминая былое, и говорил, говорил.
— Вишь ты, щас говорят, — вел старик свою речь, в которой простонародные «вишь» и «щас» перемежались научными терминами, — говорят недоумчивые: Сталин-де дурак был. Ан нет, не такой уж дурак. Он ведь что удумал, через сатрапов своих верных, через Леньку и Сережку, провернуть…
— Леньку? Сережку? — осведомился я. — Это кто такие?
— А тебе зачем? — огрызнулся старик. — Люди такие. Ученые, словом.
Речь его то становилась бессвязной, то восстанавливала логическую завершенность.
Передаю коротко, в чем содержалась суть рассказа старого Павлина Моисеевича.
Михаил Булгаков все рассказал о нехороших квартирах. Все? Все, да не все. Ситуация, благодаря которой возникла идея жестокого эксперимента в Кратове, эксперимента, приведшего к коротким и ошеломляющим, как Е=мс2, результатам, сложилась как раз в одной из не очень хороших квартир. На излете ревущих двадцатых, когда нэп угасал и дело шло к большим показательным процессам, когда еще прекрасная Ольга Каменева обнимала мужа своего Каменева беспрепятственно в дощатом переделкинском особнячке, а архитектор Борис Иофан собственноручно распределял квартиры в законченном только что строительством сером доме наискосок через реку от Кремля, когда воцарился в Серебряном бору замнаркома Валентин Трифонов (отец впоследствии известного писателя) с красавицей еврейкой, женой, и приезжал, долго мыл вечерами уставшие от приговоров руки… когда все это происходило у тех, у кого все было хорошо, у других, у тех, которые как мы, все было совсем иначе.
Они — те, другие, ютились. В частности, в одном из домов на Самотеке ютился и горячий аспирант Леонид Ф. с молодой женой, пухлой Анечкой, тоже, естественно, Ф. (Фамилии старый Павлин называть отказался наотрез.)
Что ж, жили. Жили, как все, — зачитывались Зощенко и хохотали до колик, потому именно, что уж больно все было похоже: жена, муж, любовник — один инженер. Конфузы…